15 октября 2011
2304

Булгаков и безверие

5 января 1925 года Булгаков записал в своем дневнике: "Сегодня специально ходил в редакцию "Безбожника". Был с М[ишей] С[тоновым], и он очаровал меня с первых же шагов. - Что, вам стекла не бьют? - спросил он у первой же барышни, сидящей за столом - То есть как это (растерянно). Нет, не бьют (зловеще). - Жаль. - Хотел поцеловать его в его еврейский нос... Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации... На столе, на сцене, лежит какая-то священная книга, возможно, Библия, над ней склонились какие-то две головы. "Как в синагоге", - сказал М., выходя со мной... Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера "Безбожника", был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне... Соль в идее: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены".

На обложке первого номера "Безбожника" было напечатано: "С земными царями разделались, принимаемся за небесных". Передовица Н. И. Бухарина - "На борьбу с международными богами": "Русский пролетариат сшиб, как известно, корону царя. И не только корону, но и голову. Немецкий - свалил корону с Вильгельма, но голова, к сожалению, осталась. Австрийский рабочий добрался до короны, не добрался до головы, но король сам испугался и от испуга умер. Недавно греки сшибли еще одну корону. Словом, на земле на этот счет не приходится сомневаться: рискованное дело носить это украшение. Не совсем так обстоит дело на небе,.. Международные боги... еще очень сильны... Так дальше жить нельзя! Пора добраться и до небесных корон, взять на учет кое-что на небе. Для этого нужно прежде всего начать с выпуска противобожественных прокламаций, с этого начинается великая революция. Правда, у богов есть своя армия и даже, говорят, полиция: архистратиги разные, Георгии Победоносцы и прочие георгиевские кавалеры. В аду у них настоящий военно-полевой суд, охранка и застенок. Но чего же нам-то бояться? Не видали мы, что ли, этаких зверей и у нас на земле? Так вот, товарищи, мы предъявляем наши требования: отмена самодержавия на небесах; ... выселение богов из храмов и перевод в подвалы (злостных - в концентрационные лагеря); передача главных богов, как виновников всех несчастий, суду пролетарского ревтрибунала".
В Энциклопедическом словаре братьев Гранат Николай Иванович Бухарин поместил свою автобиографию, в которой сообщал, с какого возраста он начал борьбу "с богами":
В 10 лет "я окончательно разделался с религией. Внешне это выразилось в довольно озорной форме: я поспорил с мальчишками, у которых оставалось почтение к святыням, и принес за языком из церкви "тело христово", победоносно выложив оное на стол. Не обошлось и без курьезов. Случайно мне в это время подвернулась знаменитая "лекция об Антихристе" Владимира Соловьева, и одно время я колебался, не антихрист ли я. Так как я из Апокалипсиса знал, что мать антихриста должна быть блудницей, то я допрашивал свою мать - не блудница ли она, что, конечно, повергало ее в величайшее смущение".

...В "Мастере и Маргарите" есть крупный советский чиновник по имени Николай Иванович - он превращается в борова...
А было еще и поэтическое леваческое хамство:
Елки сухая розга маячит в глазища нам,
По шапке Деда Мороза, ангела по зубам!
(Семен Кирсанов; стихи в "Комсомольской правде" к Рождеству 1928 года)

Твердь, твердь за вихры зыбим
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.
Что же, что же, прощай нам, грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойника, -
Кровь Твою, кровь бешено
Выплескиваем, как воду из рукомойника.
(А. Мариенгоф).

Похоже, что с Булгаковым произошло то же, что и со многими другими русскими интеллигентами 20-х годов. Русской интеллигенции вообще трудно быть рядом с властью. Комфортнее она чувствует себя в оппозиции. Пока православие было государственной религией, интеллигенция ворчала на Церковь и скликала "буревестников революции". Но когда стаи этих стервятников слетелись и явили свое хамское мурло, когда революционно-атеистическая инквизиция показала, что решимости, напора и требовательности у нее куда как больше, чем у старой церковно-монархической цензуры, тут уже и для интеллигенции настала пора "смены вех".

Показательным было поведение знаменитого физиолога академика Павлова. Он до конца жизни оставался атеистом. Но при советской власти он стал носить царский мундир и креститься, проходя мимо православных храмов...

"Из воспоминаний знаменитого ученика Павлова академика Л. А. Орбели. Когда Павлова избрали председателем Общества русских врачей он первым делом настоял на том, чтобы отменили панихиду в память о С. П. Боткине, с которой начиналось ежегодное заседание:
- Черт его знает, что за манера завелась у нас ни с того ни с сего служить панихиду? Мы ученые и собираемся почтить память ученого, а тут вдруг почему-то панихида.

Пришли, как всегда, не только врачи, но и родные Боткина, привыкшие к обычному ритуалу. Но начались слушания - и никакой панихиды. Родственники ушли разочарованные, и на другой день Павлов каялся:
- Какого я дурака свалял вчера! Как я не подумал! Мне не хотелось нюхать ладан, а я не подумал о том, что чувствуют члены семьи. Ведь они же пришли не доклады наши слушать! Они привыкли, что мы посвящаем заседание памяти Боткина, служим панихиду. Они же верующие люди. Я неверующий, но должен же я считаться с чувствами верующих! Никогда себе этого не прощу! Я это понял, как только увидел лицо вдовы.

И другой случай. Павлова посетил почтенный старик, врач, его товарищ по Медико-Хирургической академии. Сотрудники слышали, что разговор сначала шел мирно, а потом вдруг послышались крики Павлова. Старик ушел, а Павлов объяснил:
- Черт его знает. Всегда приходил, вспоминал приятно студенческие годы, а тут вдруг спрашивает: "Как ты относишься к загробной жизни?" Я говорю: "Как отношусь? Какая загробная жизнь?" - "А все-таки, как ты думаешь - загробная жизнь существует или не существует?" Сначала я ему спокойно объяснял, а потом мне надоело: "Как тебе не стыдно! Ты же врач, а говоришь такие глупости!"
На следующий день Павлов пришел мрачный:
- Что я наделал! Ведь этот доктор ночью покончил с собой! А я, дурак, не учел того, что у него недели три как умерла жена, он искал себе утешения, надеялся встретиться с душой умершей. А я оборвал его... Все-таки нужно же немного думать не только о своих мыслях, но и о других людях.

Храмы же он посещал - в особенности после революции - потому, что внимательно относился к своей религиозной жене. Да и сам, будучи сыном священника, любил иногда послушать церковное пение, так знакомое с детства.
А еще для того, чтобы позлить атеистов-большевиков, которых весьма не любил, и помочь своим авторитетом гонимым верующим, которым, естественно, сочувствовал.
На вопросы анкеты архиепископа Кентерберийского академик Павлов ответил так:
"Верите ли Вы в Бога или нет?" - "Нет, не верю".

"Считаете ли Вы религию совместимой с наукой или нет?" - "Да, считаю".

Когда ученики подступили к нему с вопросом, как же согласуются эти ответы, он объяснил:
- Целый ряд выдающихся ученых были верующими, значит - это совместимо. Факт есть факт и нельзя с ним не считаться".

"Павлов протестовал против сноса Троицкого собора, отказался от кафедры в Военно-медицинской академии в знак протеста против изгнания из числа студентов детей священников и т.д. В воспоминаниях М. К. Петровой, ближайшей сотрудницы и друга И.П. Павлова, приведены такие слова Павлова: "Человеческий ум ищет причину всего происходящего, и когда он доходит до последней причины, это есть Бог. В своем стремлении искать причину всего он доходит до Бога. Но сам я не верю в Бога, я неверующий". Ходил Павлов в церковь "не из религиозных побуждений, а из-за приятных контрастных переживаний. Будучи сыном священника, он еще в детстве любил этот праздник (речь идет о Пасхе). Он объяснял эту любовь особенно радостным ощущением праздничных дней, следующих за Великим Постом". А защищал Павлов верующих и церковь из вполне понятных соображений о справедливости и свободе совести, протестуя против большевистского варварства" .
"В своем последнем слове у могилы мужа Серафима Васильевна говорила, что он был неверующим, и вся его работа была направлена на отрицание религии. Имеющиеся в многочисленных архивах документы, высказывания самого Ивана Петровича и друзей, близко знавших Павлова, вроде бы свидетельствуют: мэтр не верил в Бога. Вот что по этому поводу в 1923 году сказал сам Иван Петрович в беседе с будущим академиком Е. М. Крепсом. "Почему многие думают, что я верующий человек, верующий в смысле религиозном? Потому, что я выступаю против гонения на религию. Я считаю, что нельзя отнимать веру в Бога, не заменив ее другой верой.

Большевику не нужно веры в Бога, у него есть другая вера - коммунизм... Другую веру приносят людям просвещение, образование, вера в Бога сама становится ненужной". В письме в Совнарком он писал: "По моему глубокому убеждению, гонение нашим правительством религии и покровительство воинствующему атеизму есть большая и вредная последствиями государственная ошибка... Религия есть важнейший охранительный инстинкт, образовавшийся, когда животные превратились в человека, сознающего себя и окружающие существа, и имеющая огромное жизненное значение"" .
Хамская безбожная официальная пропаганда претила и другому "поповичу" - Михаилу Булгакову. Л. Е. Белозерская вспоминает, что в конце 20-х годов среди друзей Булгакова был художник-карикатурист М. Черемных. Однако, по ее свидетельству, "отношение Булгакова к Черемныху было двойственное: он совершенно не разделял увлечения художника антирелигиозной пропагандой (считал это примитивом) и очень симпатизировал ему лично".

Шок от знакомства с журналом "Безбожник" по мнению некоторых исследователей "Мастера и Маргариты", сказался и в выборе фамилии сатанинского служки - Коровьева. Именно тот номер "Безбожника", что вышел в январе 1925 года (то есть в месяц посещения Булгаковым редакции этого журнала), назывался: "Безбожник. Коровий". Редакция так поясняла столь странное название: "Журнал наш - журнал крестьянский... Поэтому пишем мы и о здоровье коровьем, и о том, как знахари и попы людей морочат и скот губят" .
Как известно, булгаковский Коровьев "однажды неудачно пошутил". Но если его шутка имела столь многовековые, вечные последствия, то она касалась религии. Также трудно не согласиться с Л. Яновской, когда она замечает, что "вряд ли Воланд наказывает своего верного рыцаря, чье место непосредственно рядом с ним, за неудачу каламбура" . Наказан Коровьев не Воландом, а вышученным им Светом.
Ближайший же литературный аналог "неудачной шутки" - Сансон Карраско. В булгаковской инсценировке племянница Дон Кихота просит своего возлюбленного (Карраско) вернуть дядю домой. Для этого Карраско переодевается "рыцарем Белой Луны", вызывает Дон Кихота на поединок и ставит условие: проигравший возвращается домой и более не мнит себя рыцарем.

После поражения Дон Кихот клянется "никуда больше не выезжать и подвигов не совершать" , возвращается домой, пробует жить "как все". И умирает от тоски... "Ах, Санчо, Санчо! Повреждения, которые нанесла мне его сталь, незначительны. Также и душу мою своими ударами он не изуродовал. Я боюсь, не вылечил ли он мне мою душу, а вылечив, вынул ее, но другой не вложил. Смотри, солнце срезано наполовину, земля поднимается все выше и выше и пожирает его. На пленного надвигается земля! Она поглотит меня, Санчо!".

Но еще когда в ходе боя Дон Кихот получает ранение в руку, герцог говорит Карраско: "шутка зашла слишком далеко".

Вот и шутки советских безбожников, по мнению Булгакова, заходили слишком далеко. Нельзя разрушать чужую веру - если ты ничего не можешь предложить взамен. Нельзя заменять веру коровьей ветеринарией. Нельзя красть мечту о Небе: в этом случае душу "пожирает земля". Мрак и печаль настигают таких шутников... Коровьев теперь "темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом".
Булгакову хотелось осадить наглый натиск "коровьего безбожия". И это свое слово, предупреждение, он хотел увидеть дошедшим до людей, опубликованным. Как вступить в гласную полемику с атеистической цензурой?

Не нравилась советская жизнь Булгакову. Он вообще не мог описывать ее не-фельетонно. Но одно дело высмеивать очереди, коммунальные склоки, бюрократию и прочую бытовуху. И совсем другое дело - бросать вызов официальной идеологии.
Однако, в риторике и логике есть такой полемический прием как reductio ad absurdum. Используя его, я становлюсь на точку зрения моего оппонента, как бы соглашаюсь с ним, но затем из этого тезиса логически необходимо и очевидно разворачиваю такие следствия, что для всех, включая моего оппонента, становятся очевидными как абсурдность полученных выводов, так и их логически необходимая и неизбежная связь с исходным допущением.

Вот и Булгаков в "пилатовских главах" вроде бы соглашается с базовыми тезисами атеизма. Иисус не есть Христос, Он не Сын Божий и не Бог. Он не творил чудес, не обладал даром пророчества, не воскресал и не спасал души людей. Учение Иисуса совершенно абстрактно, неприложимо к жизни. Да и в чем оно состояло - совсем не ясно, ибо Евангелия исторически недостоверны. Во всяком случае "добренький Иисусик" ничего не понимал в классовой борьбе, и его мораль никак не может помочь делу борьбы за коммунизм. В общем, если Христос и победил, то лишь потому, что проиграл Спартак (так звучал рекламный слоган советского атеизма).
На Патриарших прудах Берлиоз и Иван Бездомный беседуют о том, как доходчивее разуверить читателей во Христе. Берлиоз не просто глава столичных литераторов. Это в итоговом варианте романа он редактор безымянного "художественного журнала". В ранних же редакциях Булгаков более понятен и конкретен: журнал, редактируемый Берлиозом, называется "Богоборец". В мае 1929 года предполагалось, что Воланд не верит в искренность атеизма Берлиоза: "Начальник атеист, ну, и понятно, все равняются по заведывающему, чтобы не остаться без куска хлеба". "Эти слова задели Берлиоза. Презрительная улыбка тронула его губы, в глазах появилась надменность. - Во-первых, у меня нет никакого заведывающего".
Более того, в черновике "романа о дьяволе" Берлиоз предлагает Воланду напечатать в своем атеистическом журнале главы из его "евангелия". На это предложение Воланд отвечает: "сотрудничать у вас я счел бы счастьем" (симпатия была взаимной: Берлиозу иностранец "очень понравился"). "Работа адова делалась и делается уже" в Советском Союзе руками людей. Воланд пользуется случаем выразить свою благодарность этим комиссарам:
"- В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически вежливо сказал Берлиоз, - большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге. Тут иностранец встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова: - Позвольте вас поблагодарить от всей души!".
Иван Бездомный - антирелигиозный поэт. В своей поэме он столь злобно "очерчивает Иисуса", что Он получается у него "совершенно живой".

Итак, "роман о дьяволе" начинается с беседы двух профессиональных советских богоборцев.

В рукописи 1928 года Берлиоз (тогда он еще звался Владимир Миронович) растолковывает Ивану (тогда еще по фамилии Попов), какую именно стихотворную подпись должен он сочинить к уже готовому рисунку в журнале "Богоборец" - к карикатуре, где Христос заедино с капиталистами. Слушая его, Иванушка рисует прутиком на песке "безнадежный, скорбный лик Христа". Причем это именно карикатура: на Христа Иван надевает пенсне.

Вот тут атеисты перестают быть одни. Отрицаемый ими мир духов вторгается в их беседу. Появляется Воланд с вопросом - "Если я правильно понял, вы не изволите верить в Бога". "Не изволим, - ответил Иванушка".

Затем следовал разговор о пяти доказательствах бытия Бога (в первой рукописи еще без упоминания о Канте)... И вот взгляд незнакомца падает на рисунок Иванушки: "Ба! Кого я вижу! Ведь это Иисус! И исполнение довольно удачное" (позднее он похвалит и литературную карикатуру на Христа, выполненную Мастером).
Иван делает попытку стереть рисунок, но Воланд останавливает его, предостерегая - "А если Он разгневается на вас? Или вы не верите, что он разгневается?". Рисунок временно остается на песке. (А Воланд рассказывает, как он искушал Иисуса, уговаривая его прыгнуть вниз с крыла храма).

Во второй главе (она носила название "Евангелие Воланда", затем - "Евангелие от Воланда", "Евангелие от дьявола") Воланд рассказывает свою версию суда над Христом.

А в третьей главе - "Доказательство инженера" - теперь уже Воланд провоцирует Ивана не то что стереть, а наступить на лик Христа и тем самым доказать свое неверие. Иван поначалу отказывается, но Воланд подзуживает его, обзывая "врун свинячий" и "интеллигент". Последнего оскорбления Иван стерпеть не смог - и растоптал лик Христа. "Христос разлетелся по ветру серой пылью... И был час шестой" . В Евангелии именно тогда тьма распростерлась над Городом...
Так начиналась первая попытка Булгакова написать тот роман, что известен нам под именем "Мастера и Маргариты".

В более поздних черновиках (1929-1931 гг.) этот эпизод звучит так:
- А вы, почтеннейший Иван Николаевич, - сказал снова инженер, - здорово верите в Христа. - Тон его стал суров, акцент уменьшился.
- Началась белая магия, - пробормотал Иванушка.
- Необходимо быть последовательным, - отозвался на это консультант. - Будьте добры, - он говорил вкрадчиво, - наступите ногой на этот портрет. - Он указал острым пальцем на изображение Христа на песке.
- Просто странно, - сказал бледный Берлиоз.
- Да не желаю я! - взбунтовался Иванушка.
- Боитесь, - коротко сказал Воланд.
- И не думаю!
- Боитесь!
Иванушка, теряясь, посмотрел на своего патрона и приятеля. Тот поддержал Иванушку:
- Помилуйте, доктор! Ни в какого Христа он не верит, но ведь это же детски нелепо - доказывать свое неверие таким способом!
- Ну, тогда вот что! - сурово сказал инженер и сдвинул брови. - Позвольте вам заявить, гражданин Бездомный, что вы - врун свинячий! Да, да! Да нечего на меня зенки таращить!

Тон инженера был так внезапно нагл, так странен, что у обоих приятелей на время отвалился язык. Иванушка вытаращил глаза, По теории нужно бы было сейчас же дать в ухо собеседнику, но русский человек не только нагловат, но и трусоват.
- Да, да, да, нечего пялить, - продолжал Воланд, - и трепаться, братишка, нечего было, - закричал он сердито, переходя абсолютно непонятным образом с немецкого на акцент черноморский, - трепло ты, братишка. Тоже богоборец, антибожник. Как же ты мужикам будешь проповедовать?! Мужик любит пропаганду резкую - раз, и в два счета чтобы! Какой ты пропагандист! Интеллигент! У, глаза бы мои не смотрели!
Все что угодно мог вынести Иванушка, за исключением последнего. Ярость заиграла на его лице.
- Я интеллигент?! - Обеими руками он трахнул себя в грудь. - Я - интеллигент, - захрипел он с таким видом, словно Воланд обозвал его, по меньшей мере, сукиным сыном. - Taк смотри же!! - Иванушка метнулся к изображению.
- Стойте!! - громовым голосом воскликнул консультант. - Стойте!
Иванушка застыл на месте.

- После моего евангелия, после того, что я рассказал об Иешуа, вы, Владимир Миронович, неужто вы не остановите юного безумца?! А вы, - и инженер обратился к небу, - вы слышали, что я честно рассказал?! Да! - И острый палец инженера вонзился в небо. - Остановите его! Остановите! Вы - старший!
- Это так глупо все! - в свою очередь закричал Берлиоз. - Что у меня уже в голове мутится! Ни поощрять его, ни останавливать я, конечно, не стану!
И Иванушкин сапог вновь взвился, послышался топот, и Христос разлетелся по ветру серой пылью.
- Вот! - вскричал Иванушка злобно.
- Ах! - кокетливо прикрыв глаза ладонью, воскликнул Воланд, а затем, сделавшись необыкновенно деловитым, успокоенно добавил: - Ну, вот, все в порядке, и дочь ночи Мойра допряла свою нить".
После этого Воланд уже может задать свой главный вопрос: "А дьявола тоже нет?"..
Напоминая об этом эпизоде в истории текста романа, В. Лепахин справедливо комментирует: "Иван, не задумываясь о смысле своего действия, хочет стереть "карикатуру" на Христа. Воланд же, остановив его, затем предлагает совершить то же самое, но как сознательный акт осквернения образа Христова, как отречение от Него".

В окончательной редакции мы увидим, что Воланд (Азазелло) приветствует сожжение романа о Иешуа призраком Мастера. На пути к той вечности, в которую Воланд ведет Мастера (покой без света), любой образ Христа (даже карикатурный) должен быть попран.

И все же полемика Берлиоза и Бездомного - отражение той полемики в рамках советского атеизма, которая прошла через всю его историю. Одни богоборцы удовлетворялись тем, что низводили Христа с Неба на землю и говорили о нем как об обычном человеке. Другим хотелось смести Христа даже с лица земли и вычеркнуть Его вообще из истории. Они видели в Иисусе лишь литературно-мифологический персонаж и отрицали какую бы то ни было его историчность.

"Пролам" легче было просто отмахнуться от веры во Христа: "выдумки и вранье!".
Для них писал Демьян Бедный (в журнале "Безбожник"):
Точное суждение о Новом завете:
Иисуса Христа никогда не было на свете.
Так что некому было умирать и воскресать,
Не о ком было Евангелия писать.

"Образованцы" готовы были к более сложным схемам: "Каким-то образом некогда исторически существовавший человек, о котором нам известно крайне мало, но о реальности существования которого мы можем заключить на основании свидетельств Тацита и Талмуда, сделался объектом явно мифических рассказов о воплотившемся боге".

Наиболее яркое и на советском культурном пространстве авторитетное лицо, озвучивавшее эту версию - это Лев Толстой. В 30-годы с каждым годом его авторитет все возрастал среди образованцев: советская власть простила Льву Николаевичу его графство, объявила классиком и начала издавать 90-томное Полное Собрание Сочинений. Конечно, в это собрание входили и "богословские" труды Льва Толстого, отрицавшие Божественность Христа.

У Корнея Чуковского в "Воспоминаниях о М. Горьком" есть точная заметка: "Была Пасха. Шаляпин подошел к Толстому похристосоваться: - Христос воскресе, Лев Николаевич! - Толстой промолчал, дал Шаляпину поцеловать себя в щеку, потом сказал неторопливо и веско: - Христос не воскрес, Федор Иванович... не воскрес...>>. Себя Лев Николаевич назначил в почетные и безапелляционные цензоры Евангелия: "Читатель должен помнить, что не только не предосудительно откидывать из Евангелий ненужные места, но, напротив того, предосудительно и безбожно не делать этого, а считать известное число стихов и букв священными" .
Моралистика без мистики - вот "евангелие от Толстого". Всепрощение, непротивление и никаких там чудес и демонов.

"Я говорил, - рассказывал арестант, - что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть". Дополнение: "Я, игемон, - ответил, оживляясь молодой человек, - рассказывал про царство истины добрым людям и больше ни про что не рассказывал. После чего прибежал один добрый юноша, с ним другие и меня стали бить и связали мне руки" . Льва (Николаевича) видно по когтям: его Иисус тоже "ни про что не рассказывал", кроме всепрощения... Этика церковных ортодоксов, рыцарская этика была совсем иной: "По другую сторону войны всегда лежит мир и если ради него нужно сразиться - мы сразимся"...
Родство Иешуа и рафинированного толстовского атеизма вполне очевидно. Но есть ли признаки, по которым можно судить об отношении Булгакова к Иешуа и к той этике всепрощения, которая озвучивается устами Иешуа?

Главный и даже единственный тезис проповеди Иешуа - "все люди добрые" - откровенно и умно высмеивается в "большом" романе. Стукачи и хапуги проходят вполне впечатляющей массой. Со всей своей симпатией Булгаков живописует погромы, которые воландовские присные устроили в мещанско-советской Москве. У такого Иисуса Булгаков не зовет учиться своего читателя.

Да, Булгаков предлагает художественную версию толстовско-атеистической гипотезы. Но при этом вполне очевидно, что учение Иешуа не есть кредо Булгакова. Иешуа, созданный Мастером, не вызывает симпатий у самого Булгакова.
Образ любимого и положительного героя не набрасывают такими штрихами: "Ешуа заискивающе улыбнулся.."; "Иешуа испугался и сказал умильно: только ты не бей меня сильно, а то меня уже два раза били сегодня"; "Иешуа шмыгнул высыхающим носом и вдруг такое проговорил по гречески, заикаясь" . Булгаков не мальчик в литературе. Если он так описывает персонажа - то это не его герой.

"Пилатовы главы", взятые сами по себе - кощунственны и атеистичны. Они написаны без любви и даже без сочувствия к Иешуа. Мастер говорит Ивану: "Я написал роман как раз про этого самого Га-Ноцри и Пилата" . Довольно-таки пренебрежительное упоминание...

Об Иешуа Мастеру говорить неинтересно: "Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, - попросил Иван, - умоляю, я хочу знать. - Ах нет, нет, - болезненно дернувшись, ответил гость, - я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших прудов сделал бы это лучше меня"...

Мастер абсолютно чужд идеологии всепрощения, которую он вкладывает в уста Иешуа: "Описание ужасной смерти Берлиоза (Иваном Бездомным - А. К.) слушающий (Мастер - А. К.) сопроводил загадочным замечанием, причем глаза его вспыхнули злобой: - Об одном жалею, что на месте этого Берлиоза не было критика Латунского или литератора Мстислава Лавровича" (гл.13).

Значит, не только Булгаков, но и Мастер не сочувствует тому Иешуа, который появляется на страницах романа о Пилате.

А Мастер еще не очень-то по сердцу и Булгакову: "Вы - писатель? - спросил с великим интересом Иван. - Я - мастер, - ответил гость и стал горделив, и вынул из кармана засаленную шелковую черную шапочку, надел ее, а также надел и очки, и показался Ивану и в профиль, и в фас, чтобы доказать, что он действительно мастер".

Согласитесь - странный способ доказывать свою литературную талантливость...
Итак, Булгаков явно не ставит себя в ученики "этого самого Га-Ноцри". Образ Иешуа вопреки восторженным заверениям образованцев, не есть икона. Это не тот Лик, в который верит сам Булгаков. Писатель создает образ вроде-бы-Христа, образ довольно заниженный и при этой не вызывающий симпатий у самого Булгакова.
Тогда - одно из двух.

Или Булгаков отождествил Иешуа с Иисусом Христом, причем в Христе он видел своего личного врага, а потому и высмеял Его так жестоко. Но если это именно булгаковский взгляд на Христа - то он непонятен именно биографически. Почти все детали и сюжетные повороты московских глав романа так или иначе разрабатывались Булгаковым в других его произведениях. Но ничего похожего на "пилатовы главы" из под его пера не выходило. Ни рассказов, ни статей, ни фельетонов, в которых затрагивалась бы евангельская тематика, прежде у него не было.
Неужели человек, который отказывался писать атеистические сценарии по госзаказу, решил это сделать по порыву сердца? Неужели тот, чье сердце отвращалось от атеистических карикатур, в своем закатном произведении, произведении, о котором он знал, что оно - последнее - стал осваивать новый для себя жанр травли верующих?

Но если ранее от себя Булгаков никогда ничего подобного не писал, то и пилатовы главы нельзя просто вырвать из "Мастера и Маргариты", напечать их в атеистическом журнале и при этом в качестве автора указать имя М. А. Булгакова.
Значит, не свой взгляд на Христа передал Булгаков. Тогда чей? Чью ненависть ко Христу он ословесил? В чьих глазах Христос превращается в Иешуа? И можно ли этого "другого" назвать единомышленником Булгакова?
Если Иешуа не икона, тогда, быть может - карикатура? Но на кого? На Христа? Биографически и психологически такая гипотеза выглядит крайне неправдопободно.
Тогда зачем он выставил Христа в нелепом виде?

Может, не свое мировоззрение Булгаков вложил в анти-богословие Мастера? Не поставил ли Булгаков между собой и Мастером некоего посредника, в послушании которому и находится творчество Мастера? Ведь "пилатовы главы" существуют не автономно, а в рамках большего произведения. Структура "Мастера и Маргариты" - роман в романе. Может, кто-то из персонажей большого романа, имеющих влияние на Мастера, заинтересован в том, чтобы Иисус выглядел как Иешуа?
Точно ли, что среди персонажей большого, московского, романа именно и только Мастер является автором романа о Пилате?

Обратимся к истории романа. С первого же варианта романа (в 1928 году он назывался "Копыто инженера") в нем действуют Воланд, Иван Бездомный и Берлиоз. Имена этих персонажей менялись, но их места в романе оставались неизменными: Воланд рассказывает воинствующим атеистам "подлинную" историю о Ешуа и Понтии Пилате.

"Чрезвычайно важная особенность первой редакции - отсутствие резкой композиционной отделенности новозаветного материала от современного, которую мы видим в последней редакции: там Воланд произносит только начальные и конечные фразы, а вся история Иешуа и Пилата выделена в особую главу, построенную в форме внеличного повествования. Здесь Воланд все время сохраняет позицию рассказчика и очевидца событий" .

Сохранилась авторская "Разметка глав", датированная 6 октября 1933 года. В 10-й главе - "Иванушка в лечебнице приходит в себя и просит Евангелие вечером. Ночью у него Воланд". 11-я глава: "Евангелие от Воланда".

В 1932 году Булгаков полагает, что его роман может называться "Черный богослов".
Работа этого "богослова" состоит в изготовлении карикатуры на Христа. То, что эта карикатура не вызывает согласия у самого Булгакова - уже было показано. Но все же не сатану высмеивает Булгаков, не с Воландом он схватился. "Шмыгающий носом" Иешуа - карикатура на атеистический (толстовский) образ Христа.
Булгаковский роман - это провокация. Но и сам Христос провокативен. Христос - это Бог, который прячется на земле. Его цель была взойти на Укрест. Но искупительная жертва не состоялась бы, если бы фаворская слава Христа была бы очевидна всеми и всегда. И потому Он прячет Свое Божество под "завесой плоти" (Евр. 10,20), в "образе раба" (Филип 2,7). А то, что спрятал Бог, человек найти не может. Поэтому Христос говорит ученикам: "Не вы Меня избраля, а Я вас избрал" (ин. 15,16). Поэтому и на Кресте Он молится о Своих палачах - "Отче! прости им, ибо не знают, что делают" (Лк. 23,34). Поэтому Он говорит о хулящих Его, что хула на Сына Человеческого простится (см. Мф. 12,31).

Св. Иоанн Златоуст так говорит об этих словах: "Христа не знали, кто Он был; а о Духе получили уже достаточное познание... Слова Христа имеют такое значение: пусть вы соблазняетесь Мною по плоти, в которую Я облекся.. Я вам отпускаю то, чем вы Меня злословили прежде креста, даже и то, что вы хотите распять Меня на кресте, и самое неверие ваше не будет поставлено вам в вину... Но что вы говорили о Духе, то не будет прощено вам... Почему? Потому что Дух Святый вам известен, а вы не стыдились отвергать очевидную истину".

В определенном смысле, Христос был именно таким, как булгаковский Иешуа га Ноцри из "Мастера и Маргариты". Таким был "имидж" Христа, таким Он казался толпе. И с этой точки зрения роман Булгакова гениален: он показывает видимую, внешнюю сторону великого события - пришествия Христа-Спасителя на Землю, обнажает скандальность Евангелия, потому что действительно, нужно иметь удивительный дар Благодати, совершить истинный подвиг Веры, чтобы в этом запыленном Страннике без диплома о высшем раввинском образовании опознать Творца Вселенной.
Мы привыкли к представлению об Иисусе-Царе, Иисусе-Боге, с детства слышим молитвы: "Господи, помилуй", "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного". А такие произведения, как картины Ге, или, в меньшей степени, Поленова, или тот же "Мастер и Маргарита" помогают нам понять всю невероятность и парадоксальность апостольской веры, почувствовать ее болевой ожог, позволяют нам вернуться в точку выбора... Но Булгаков обнажает всю глубину этого выбора: глаза здравого смысла и научного атеизма он вставил в глазные впадины Воланда. Тот, кто поверит бытовой очевидности, окажется все же союзником сатаны...

Viperson
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован