09 марта 1980
7993

Валентин Распутин. Прощание с Матерой

Повесть
Повести, изд-во "Молодая гвардия", Москва
OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)

1

И опять наступила весна, своя в своем нескончаемом ряду, но последняя для Матеры, для острова и деревни, носящих одно название. Опять с грохотом и страстью пронесло лед, нагромоздив на берега торосы, и Ангара освобожденнo открылась, вытянувшись в могучую сверкающую течь. Опять на верхнем мысу бойко зашумела вода, скатываясь по релке на две стороны; опять запылала по земле и деревьям зелень, пролились первые дожди, прилетели стрижи и ласточки и любовно к жизни заквакали по вечерам в болотце проснувшиеся лягушки. Все это бывало много раз, и много раз Матера была внутри происходящих в природе перемен, не отставая и не забегая вперед каждого дня. Вот и теперь посадили огороды - да не все: три семьи снялись еще с осени, разъехались по разным городам, а еще три семьи вышли из деревни и того раньше, в первые же годы, когда стало ясно, что слухи верные. Как всегда, посеяли хлеба - да не на всех полях: за рекой пашню не трогали, а только здесь, на острову, где поближе. И картошку, моркошку в огородах тыкали нынче не в одни сроки, а как пришлось, кто когда смог: многие жили теперь на два дома, между которыми добрых пятнадцать километров водой и горой, и разрывались пополам. Та Матера и не та: постройки стоят на месте, только одну избенку да баню разобрали на
дрова, все пока в жизни, в действии, по-прежнему голосят петухи, ревут коровы, трезвонят собаки, а уж повяла деревня, видно, что повяла, как подрубленное дерево, откоренилась, сошла с привычного хода. Все на месте, да не все так: гуще и нахальней полезла крапива, мертво застыли окна в опустевших избах и растворились ворота во дворы - их для порядка закрывали, но какая-то нечистая сила снова и снова открывала, чтоб сильнее сквозило, скрипело да хлопало; покосились заборы и прясла, почернели и похилились стайки, амбары, навесы, без пользы валялись жерди и доски - поправляющая, подлаживающая для долгой службы хозяйская рука больше не прикасалась к ним. Во многих избах было не белено, не прибрано и ополовинено, что-то уже увезено в новое жилье, обнажив угрюмые пошарпанные углы, и что-то оставлено для нужды, потому что и сюда еще наезжать, и здесь колупаться. А постоянно оставались теперь в Матере только старики и старухи, они смотрели за огородом и домом, ходили за скотиной, возились с ребятишками, сохраняя во всем жилой дух и оберегая деревню от излишнего запустения. По вечерам они сходились вместе, негромко разговаривали - и все об одном, о том, что будет, часто и тяжело вздыхали, опасливо поглядывая в сторону правого берега за Ангару, где строился большой новый поселок. Слухи оттуда доходили разные.

Тот первый мужик, который триста с лишним лeт назад надумал поселиться на острове, был человек зоркий и выгадливый, верно рассудивший, что лучше этой земли ему не сыскать. Остров растянулся на пять с лишним верст и не узенькой лентой, а утюгом, - было где разместиться и пашне, и лесу, и болотцу с лягушкой, а с нижней стороны за мелкой кривой протокой к Матерe близко подчаливал другой остров, который называли то Подмогой, то Подногой. Подмога - понятно: чего нe хватало на своей земле, брали здесь, а почему Поднога - ни одна душа бы не объяснила, а теперь не объяснит и подавно. Вывалил споткнувшийся чей-то язык, и пошло, а языку, известно, чем чудней, тем милей. В этой истории есть еще одно неизвестно откуда взявшееся имечко - Богодул, так прозвали приблудшего из чужих краев старика, выговаривая слово это на хохлацкий манер как Бохгодул. Но тут хоть можно догадываться, с чего началось прозвище. Старик, который выдавал себя за поляка, любил русский мат, и, видно, кто-то из приезжих грамотных людей, послушав его, сказал в сердцах: богохул, а деревенские то ли не разобрали, то ли нарочно подвернули язык и переделали в богодула. Так или не так было, в точности сказать
нельзя, но подсказка такая напрашивается.
Деревня на своем веку повидала всякое. Мимо нее поднимались в древности вверх по Ангаре бородатые казаки ставить Иркутский острог; подворачивали к ней на ночевку торговые люди, снующие в ту и другую стороны; везли по воде арестантов и, завидев прямо по носу обжитой берег, тоже подгребали к нему: разжигали костры, варили уху из выловленной тут же рыбы; два полных дня грохотал здесь бой между колчаковцами, занявшими остров, и партизанами, которые шли в лодках на приступ с обоих берегов. От колчаковцев остался в Матере срубленный ими на верхнем краю у голомыски барак, в котором в последние годы по красным летам, когда тепло, жил, как таракан, Богодул. Знала деревня наводнения, когда пол-острова уходило под воду, а над Подмогой - она была положе и ровней - и вовсе крутило жуткие воронки, знала пожары, голод, разбой.
Была в деревне своя церквушка, как и положено, на высоком чистом месте, хорошо видная издали с той и другой протоки; церквушку эту в колхозную пору приспособили под склад. Правда, службу за неимением батюшки она потеряла еще раньше, но крест на возглавии оставался, и старухи по утрам слали ему поклоны. Потом и кроет сбили. Была мельница на верхней носовой проточке, специально будто для нее и прорытой, с помолом хоть и некорыстным, да нeзаемным, на свой хлебушко хватало. В последние годы дважды на неделе садился на старой поскотине самолет, и в город ли, в район народ приучился летать по воздуху.
Вот так худо-бедно и жила деревня, держась своего мeста на яру у левого берега, встречая и провожая годы, как воду, по которой сносились с другими поселениями и возле которой извечно кормились. И как нет, казалось, конца и края бегущей воде, нeт и веку деревне: уходили на погост одни, нарождались другие, заваливались старые постройки, рубились новые. Так и жила деревня, перемогая любые времена и напасти, триста с лишним годов, за кои на верхнем мысу намыло, поди, с полверсты земли, пока не грянул однажды слух, что дальше деревне не живать, не бывать. Ниже по Ангаре строят плотину для электростанции, вода по реке и речкам поднимется и разольется, затопит многие земли и в том числе в первую очередь, конечно, Матеру. Если даже поставить друг на дружку пять таких островов, все равно затопит с макушкой, и места потом не показать, где там силились люди. Придется переезжать.
Непросто было поверить, что так оно и будет на самом деле, что край света, которым пугали темный народ, теперь для деревни действительно близок. Через год после первых слухов приехала на катере оценочная комиссия, стала определять износ построек и назначать за них деньги. Сомневаться больше в судьбе Матеры не приходилось, она дотягивала последние годы. Где-то на правом берегу строился уже новый поселок для совхоза, в который сводили все ближние и даже не ближние колхозы, а старые деревни решено было, чтобы не возиться с хламьем, пустить под огонь. Но теперь оставалось последнее лето: осенью поднимется вода.

2

Старухи втроем сидели за самоваром и то умолкали, наливая и прихлебывая из блюдца, то опять как бы нехотя и устало принимались тянуть слабый, редкий разговор. Сидели у Дарьи, самой старой из старух; лет своих в точности никто из них не знал, потому что точность эта осталась при крещении в церковных записях, которые потом куда-то увезли - концов не сыскать. О возрасте старухи говорили так:
- Я, девка, уж Ваську, брата, на загорбке таскала, когда ты на свет родилась. - Это Дарья Настасье. - Я уж в памяти находилась, помню.
- Ты, однако, и будешь-то года на три меня постаре.
- Но, на три! Я замуж-то выходила, ты кто была - оглянись-ка! Ты ишо без рубашонки бегала. Как я выходила, ты должна, поди-ка, помнить.
- Я помню.
- Ну дак от. Куды тебе равняться! Ты супротив меня совсем молоденькая.
Третья старуха, Сима, не могла участвовать в столь давних воспоминаниях, она была пришлой, занесенной в Матеру случайным ветром меньше десяти лет назад,- в Матеру из Подволочной, из ангарской же деревни, а туда - откуда-то из-под Тулы, и говорила, что два раза, до войны и в войну, видела Москву, к чему в деревне по извечной привычке не очень-то доверять тому, что нельзя проверить, относились со смешком. Как это Сима, какая-то непутевая старуха, могла видеть Москву, если никто из них не видел? Ну и что, если рядом жила? - в Москву, поди, всех подряд не пускают. Сима, не злясь, не настаивая, умолкала, а после опять говорила то же самое, за что схлопотала прозвище "Московишна". Оно ей, кстати, шло: Сима была вся
чистенькая, аккуратная, знала немного грамоте и имела песенник, из которого порой под настроение тянула тоскливые и протяжные песни о горькой судьбе. Судьба ей, похоже, и верно досталась не сладкая, если столько пришлось мытариться, оставить в войну родину, где выросла, родить единственную и ту немую девчонку и теперь на старости лет остаться с малолетним внучонком на руках, которого неизвестно когда и как поднимать. Но Сима и сейчас не потеряла надежды сыскать старика, возле которого она могла бы греться и за которым могла бы ходить - стирать, варить, подавать. Именно по этой причине она и попала в свое время в Матеру: услышав, что дед Максим остался бобылем и выждав для приличия срок, она снялась из Подволочной, где тогда жила, и отправилась за счастьем на остров. Но счастье не вылепилось: дед Максим заупрямился, а бабы, не знавшие Симу как следует, не помогли: дед хоть никому и не надобен, да свой дед, под чужой бок подкладывать обидно. Скорей всего деда Максима напугала Валька, немая Симина девка, в ту пору уже большенькая, как-то особенно неприятно и крикливо мычавшая, чего-то постоянно требующая, нервная. По поводу неудавшегося сватовства в деревне зубоскалили: "Хоть и Сима, да мимо", но Сима не обижалась. Обратно в Нодволочную она не поплыла, так и осталась в Матере, поселившись в маленькой заброшенной избенке на нижнем краю. Развела огородишко, поставила кросна и ткала из тряпочных дранок дорожки для пола - тем и пробавлялась. А Валька, пока она жила с матерью, ходила в колхоз. Сейчас возле Симы терся Колька, внучонок на пятом году, Валькина
находка. Мальчишка был не в мать, не немой, но говорил плохо и мало, рос диким, боязливым, не отходящим от бабкиной юбки - не ребенок, а бабенок. Старухи жалели его, приласкивали - он сильнее жался к Симе и смотрел на них с каким-то недетским, горьким и кротким пониманием.
- Ты кто такой, чтобы на меня так глядеть? - удивлялась Дарья. - Че ты там за мной видишь - смерть мою? Я про нее и без тебя знаю. Ишь, уставился, немтырь, как гвоздь.
- Он не немтырь, - обижалась Сима, прижимая к себе Кольку.
- Не немтырь, а молчит.
Снова опустили разговор, разморенные чаем и бьющим из окна, что выходило на закат, ярким клонящимся солнцем. Старуха Дарья, высокая и поджарая, на голову выше сидящей рядом Симы, чему-то согласно кивала, уставив в стол строгое бескровное лицо с провалившимися щеками. Несмотря на годы, была старуха Дарья пока на своих ногах, владела руками, справляя посильную и все-таки немаленькую работу по хозяйству. Теперь вот сын с невесткой на новоселье, наезжают раз в неделю, а то и реже, и весь двор, весь огород на ней, а во дворе корова, телка, бычок с зимнего отела, поросенок, курицы, собака. Наказано было, правда, старухе, когда не сможет или занеможет, обращаться за помощью к соседке Вере, но до этого еще не дошло, Дарья справлялась сама.
Только что заступил июнь, подряд гуляли ясные, солнечные дни, едва прерываемые короткими сумеречными ночами.
Жары на острове, посреди воды, не бывает; по вечерам, когда затихал ветерок и от нагретой земли исходило теплое парение, такая наступала кругом благодать, такой покой и мир, так густо и свежо сияла перед глазами зелень, еще более приподнявшая, возвысившая над водой остров, с таким чистым, веселым перезвоном на камнях катилась Ангара и так все казалось прочным, вечным, что ни во что не верилось - ни в переезд, ни в затопление, ни в расставание. А тут еще дружные всходы на полях и в огородах, вовремя упавшие дожди и вовремя же наступившее тепло, это редкое согласие, сулящее урожай; неторопливое, желанное нарастание лета...
- Утром подымусь, вспомню со сна... ой, сердце упрется, не ходит, - рассказывала старуха Настасья. - Осподи!.. А Егор пла-а-чет, плачет. Я ему говорю: "Ты не плачь, Егор, не надо", - а он: "Как мне нe плакать, Настасья, как мне не плакать?!" Так и иду с каменным сердцем ходить, убираться. Хожу, хожу, вижу, Дарья ходит, Вера ходит, Домнида - и вроде отпустит маленько, привыкну. Думаю: а может, попужать нас только хочут, а ниче не сделают.
- Че нас без пути пужать? - спрашивала Дарья.
- А чтоб непужаных не было.
После того как Настасья с Егором остались совсем одни (два сына не пришли с войны, третий утонул, провалившись с трактором под лед, дочь умерла в городе от рака), начала Настасья малость чудить, наговаривать на своего старика, и все жалобное, болезненное: то будто угорел до смерти, едва отводилась, то всю ночь криком кричал, потому что кто-то изнутри душил его, то плачет, "вторые дни пошли, плачет, слезьми умывается", хотя, знали все, дед Егор не вдруг пустит слезу. Поначалу он стыдил ее, стращал, пробовал учить - ничего не помогало, и он отступился. Во всем другом нормальный, здравый человек, а тут как резьба какая свернулась и хлябает, проворачивается, проговаривается о том, чего не было и не могло быть. Добрые люди старались не замечать этой безобидной Настасьиной свихнутости, недобрые любили спрашивать:
- Как там сегодня Егор - живой, нет?
- Ой! - радостно спохватывалась Настасья. - Егор-то, Егор-то... едва нонче не помер. У старого ума нeту, взял сколупнул бородавку и весь кровью изошел. Цельный таз кровушки.
- А теперь-то как - остановилась?
- Вся вышла, дак остановилась. Едва дышит. Ой, до того жалко старика. Побегу досмотрю, че с им.
А Егор в это время ковылял по другой стороне улицы и зло и беспомощно косил на Настасью глазом: опять, блажная, типун ей на язык, рассказывает про него сказки.
Им предстояло самое скорое, раньше других, прощание с Матерой. Когда дело дошло до распределения, кому куда переезжать, дед Егор со зла или от растерянности подписался на город, на тот самый, где строилась ГЭС. Там для таких же, как они, одиноких и горемычных из зоны затопления, ставились специально два больших дома. Условия были обменные: они не получают ни копейки за свою избу, зато им дают городскую квартиру. Позже дед Егор, не без подталкивания и нытья Настасьи, одумался и хотел переиграть город на совхоз, где и квартиру тоже дают, и деньги выплачивают, но оказалось, что поздно, нельзя.
- Совхоз выделяет квартиры для работников, а ты кaкой работник, - вразумлял его председатель сельсовета Воронцов.
- Я всю жисть колхозу ондал.
- Колхоз - другое дело. Колхоза больше нет.
Из района уже дважды поторапливали Егора переезжать, отведенная для них с Настасьей квартира была готова, ждала их, но старики все тянули, не трогались, как перед смертью стараясь надышаться родным воздухом. Настасья посадила огород, заводила то одно, то другое дело - лишь бы отсрочить, обмануть себя. В последний раз человек из района не на шутку накричал на них, стращая, что квартиру займут и они останутся на бобах, и дед Егор решился: если уж все равно ехать, то ехать. И отрезал Настасье:
- Чтоб к троице была в готовности.
А до троицы оставалось всего-то две недели.
- Зато никакой тебе работушки, - не то успокаивая, не то насмехаясь, говорила Настасье Дарья. - Я у дочери в городе-то гостевала - дивля: тут тебе, с места не сходя, и Ангара, и лес, и уборна-баня, хошь год на улицу не показывайся. Крант, так же от как у самовара, повернешь - вода бежит, в одном кранту холодная, в другом горячая. И в плиту дрова не подбрасывать, тоже с крантом - нажмешь, жар идет. Вари, парь. Прямо куды тебе с добром! - баловство для хозяйки. А уж хлебушко не испекчи, нет, хлебушко покупной. Я с непривычки да с невидали уж и поохала возле крантов этих - оне надо мной смеются, что мне чудно. А ишо чудней, что баня и уборна, как у нехристей, в одном закутке, козле кухоньки. Это уж тоже не дело. Сядешь, как приспичит, и дрожишь, мучишься, чтоб за столом не услыхали. И баня... какая там баня, смехота одна, ребятенка грудного споласкивать. А оне ишо че-то булькаются, мокрые вылазят. От и будешь ты, Настасья, как барыня, полеживать, все на дому, все есть, руки подымать нe надо. А ишо этот... телехон заимей. Он тебе: дрынь-дрынь, а ты ему: ле-ле, поговорела, и опеть на боковую.
- Ой, не трави ты мое сердце! - обмирала Настасья и прижимала к груди дряблые руки, закрывала глаза. - Я там в одну неделю с тоски помру. Посередь чужих-то! Кто ж старое дерево пересаживает?!
- Всех нас, девка, пересаживают, не однуе тебя. Всем тепери туды дорога. Только успевай, господь, прибирай. Настасья, не соглашаясь, качала головой:
- Не равняй меня, Дарья, не равняй. Вы все в одном будете месте, а я на отдельности. Вы, которые с Матеры, друг к дружке соберетесь, и веселей, и будто дома. А я? Ой, да че говореть?!
- Сколько нас, всех-то? - рассудительно отвечала Дарья. - Никого уж не остается. Погляди-ка: Агафью увезли, Василису увезли, Лизу в район сманивают. Катеринин парень по сю пору места себе не выберет, мечется как угорелый. А когды выбирать, ежли вино не все до капельки выпито. Наталья говорит: может, к дочери поеду на Лену...
- Татьяна, Домнида, Маня, ты, Тунгуска... Околоток хороший наберется. Не мое кукованье.
- От и вся Матера! Господи!
- А я уж про себя молчу. Молчу-у, молчу, - заунывно подхватила Сима и опять притянула к себе Кольку. - Мы с Коляней сядем в лодку, оттолкнемся и покатим куда глаза глядят, в море-окиян...
У Симы не было своей собственности, не было родственников, и ей оставалась одна дорога - в Дом престарелых, но и на этой дороге теперь, как выяснилось, появилось препятствие: Колька, в котором она души не маяла. С мальчишкой в Дом престарелых не очень хотели брать. Валька, немая Симина дочь, свихнулась и потерялась. Взяв годы и познав мужика, одного, другого, третьего, Валька пошла во вкус и так полюбила это дело, что уже и сама без стесненья напрашивалась на ночные игры. И очень скоро наиграла Кольку. Сима гонялась за Валькой с палкой, матери, жены кляли ее на чем свет стоит, и осатаневшая Валька сбежала, вот уже больше года от нее не было ни слуху ни духу. Симу научили подать в розыск, но при той неразберихе и движении, которые начались теперь на Ангаре, при Валькиной немоте и документальной неоформленности, отыскать ee было нелегко.
- Если и найдется, Коляню я ей так и так не отдам, - говорила Сима. - Мы с Коляней хоть поползем, да на одной веревочке.
- Ты пошто его не учишь говореть-то как следует? - попрекала Дарья. - Он вырастет, он тебя не похвалит.
- Я учу. Он может говорить. Коляня у нас молчаливый.
- Пришибло мальчонку. Он все понимает.
- Пришибло.
Не спрашивая у Настасьи, Дарья взяла ее стакан, плеснула в него из заварника и подставила под самовар - большой, купеческий, старой работы, красно отливающий чистой медью, с затейливым решетчатым низом, в котором взблескивали угли, на красиво изогнутых осадистых ножках. Из крана ударила тугая и ровная, без разбрызгов, струя - кипятку, стало быть, еще вдосталь, - и потревоженный самовар тоненько засопел. Потом Дарья налила Симе и добавила себе - отдышавшись, приготовившись, утерев выступивший пот, пошли по новому кругу, закланялись, покряхтывая, дуя в блюдца, осторожно прихлебывая вытянутыми губами.
- Четвертый, однако, стакан, - прикинула Настасья.
- Пей, девка, покуль чай живой. Там самовар не поставишь. Будешь на своей городской фукалке в кастрюльке греть.
- Пошто в кастрюльке? Чайник налью.
- Без самовара все равно не чай. Только что не всухомятку. Никакого скусу. Водопой, да и только.
И усмехнулась Дарья, вспомнив, что и в совхозе делают квартиры по-городскому, что и она вынуждена будет жить в тех же условиях, что и Настасья. И зря она пугает Настасью - неизвестно еще, удастся ли ей самой кипятить самовар. Нет, самовар она не отменит, будет ставить его хоть в кровати, а все остальное - как сказать. И не в строку, потеряв, о чем говорили, заявила с неожиданно взявшей обидой:
- Доведись до меня, взяла бы и никуды нe тронулась. Пушай топят, ежли так надо.
- И потопят, - отозвалась Сима.
- Пушай. Однова смерть - че ишо бояться?!
- Ой, да ить неохота утопленной быть, - испуганно остерегла Настасья. - Грех, поди-ка. Пускай лучше в землю укладут. Всю рать до нас укладали, и нас туды.
- Рать-то твоя поплывет.
- Поплывет. Это уж так, - сухо и осторожно согласилась Настасья.
И чтобы отвести этот разговор, ею то заведенный, Дарья вспомнила:
- Че-то Богодул седни не идет.
- Уж, поди-ка, на подходе где. Богодул когда пропускал.
- С им грешно, и без его тоскливо.
- Ну дак, Богодул! Как пташка божия, только что матерная.
- Окстись, Настасья.
- Прости, осподи! - Настасья послушно перекрестилась на иконку в углу и неудобно, со всхлипом вздохнула, прихлебнула из блюдца и снова перекрестилась, повинившись на этот раз шепотком молитвы. Угарно и сладко пахло от истлевающих в самоваре углей, косо и лениво висела над столом солнечная пыль, едва шевелящаяся, густая; хлопал крыльями и горланил в ограде петух, выходил под окно, важно ступая на крепких, как скрученных, ногах, и заглядывал в него нахальными красными глазами. В другое окно виден был левый рукав Ангары, его искрящееся, жаркое на солнце течение и берег на той стороне, разубранный по луговине березой и черемухой, уже запылавшей от цвета. В открытую уличную дверь несло от нагретых деревянных мостков сухостью и гнилыо. На порог заскочила курица и, вытягивая уродливую, наполовину ощипанную шею, смотрела на старух: живые или нет? Колька топнул на нее, курица сорвалась и зашлась, залилась в суматошном кудахтанье, не
унося его далеко, оставаясь тут же, на крыльце. И вдруг заметалась, забилась в сенях, наскакивал на стены и уронив ковшик с ушата, в последнем отчаянии влетела в избу и присела, готовая хоть под топор. Вслед за нeй, что-то бурча под нос, вошел лохматый босоногий старик, поддел курицу батожком и выкинул в сени. После этого распрямился, поднял на старух маленькие, заросшие со всех сторон глаза и возгласил:
- Кур-рва!
- Вот он, святая душа на костылях, - без всякого удивления сказала Дарья и поднялась за стаканом. - Не обробел. А мы говорим: Богодул че-то не идет. Садись, покуль самовар совсем не остыл.
- Кур-рва! - снова выкрикнул, как каркнул, старик. - Самовар-р! Мер-ртвых гр-рабют! Самовар-р!
- Кого грабют? Чо ты мелешь?! - Дарья налила чай, но насторожилась, не убрав стакан из-под крана. Такое теперь время, что и нельзя поверить, да приходится; скажи кто, будто остров сорвало и понесло как щепку - надо выбегать и смотреть, не понесло ли взаправду. Все, что недавно еще казалось вековечным и неподатным, как камень, с такой легкостью помчало в тартарары - хоть глаза закрывай.
- Хресты рубят, тумбочки пилят! - кричал Богодул и бил о пол палкой.
- Где - на кладбище, че ли? Говори толком.
- Там.
- Кто? Не тяни ты душу, - Дарья поднялась, выбралась из-за стола. - Кто рубит?
- Чужие. Черти.
- Ой, да кто ж это такие? - ахнула Настасья. - Черти, говорит.
Торопливо повязывая распущенный за чаем платок, Дарья скомандовала:
- Побежали, девки. То ли рехнулся, то ли правду говорит.

3

Кладбище лежало за деревней по дорогe на мельницу, на сухом песчаном возвысье, среди берез и сосен, откуда далеко окрест просматривалась Ангара и ее берега.
Первой, сильно клонясь вперед и вытянув руки, будто что обирая, двигалась Дарья с сурово поджатыми губами, выдающими беззубый рот; за ней с трудом поспевала Настасья: ее давила одышка, и Настасья, хватая воздух, часто кивала головой. Позади, держа мальчонку за руку, семенила Сима. Богодул, баламутя деревню, отстал, и старухи ворвались на кладбище одни. Те, кого Богодул называл чертями, ужи доканчивали свое дело, стаскивая спиленные тумбочки, оградки и кресты в кучу, чтобы сжечь их одним огнем. Здоровенный, как медведь, мужик в зеленой брезентовой куртке и таких же штанах, шагая по могилам, нес в охапке ветхие деревянные надгробия, когда Дарья, из последних сил вырвавшись вперед, ожгла его сбоку по руке подобранной палкой. Удар был слабым, но мужик от растерянности уронил на
землю свою работу и опешил:
- Ты чего, ты чего, бабка?!
- А ну-ка марш отседова, нечистая сила! - задыхаясь от страха и ярости,
закричала Дарья и снова замахнулась палкой. Мужик отскочил.
- Но-но, бабка. Ты это... ты руки не распускай. Я тебе их свяжу. Ты...
вы... - Он полоснул большими ржавыми глазами по старухам. - Вы откуда здесь
взялись? Из могилок, что ли?
- Марш - кому говорят! - приступом шла на мужика Дарья. Он пятился, ошеломленный ее страшным, на все готовым видом. - Чтоб счас же тебя тут не было, поганая твоя душа! Могилы зорить... - Дарья взвыла. - А ты их тут хоронил? Отец, мать у тебя тут лежат? Ребяты лежат? Не было у тебя, у поганца, отца с матерью. Ты не человек. У какого человека духу хватит?!. - Она взглянула на собранные, сбросанные как попало кресты и тумбочки и еще тошней того взвыла. - О-о-о! Разрази ты его, господь, на этом месте, не пожалей. Не пожалей! Не-ет, - кинулась она опять на мужика. - Ты отсель так не уйдешь. Ты ответишь. Ты перед всем миром ответишь.
- Да отцепись ты, бабка! - взревел мужик. - Ответишь. Мне приказали, я делаю. Нужны мне ваши покойники.
- Кто приказал? Кто приказал? - бочком подскочила к нему Сима, не выпуская Колькиной ручонки. Мальчишка, всхлипывая, тянул ее назад, подальше от громадного разъяренного дяди, и Сима, поддаваясь ему, отступая, продолжала выкрикивать: - Для вас святого места на земле не осталось! Ироды! На шум из кустов вышел второй мужик - этот поменьше, помоложе и поаккуратней, но тоже оглоблей нe свернешь и тоже в зеленой брезентовой спецовке - вышел с топором в руке, и, остановившись, прищурился.
- Ты посмотри, - обрадовался ему медведь. - Наскочили, понимаешь. Палками машут.
- В чем дело, граждане затопляемые? - важно спросил второй мужик. - Мы санитарная бригада, ведем очистку территории. По распоряжению санэпидстанции.
Непонятное слово показалось Настасье издевательским.
- Какой ишо сам-аспид-стансыи? - сейчас же подернулась она. - Над старухами измываться! Сам ты аспид! Обои вы аспиды ненасытные! Кары на вас нету. И ты меня топором не пужай. Не пужай, брось топор.
- Ну оказия! - мужик воткнул топор в стоящую рядом сосну.
- И не шуренься. Ишь, пришуренил разбойничьи свои глаза. Ты на нас прямо гляди. Че натворили, аспиды?
- Че натворили?! Че натворили?! - подхватив, заголосила Дарья.
Сиротливые, оголенные могилы, сведенные в одинаково немые холмики, на которые она смотрела в горячечной муке, пытаясь осознать содеянное и все больше помрачаясь от него, вновь подхлестнули ее своим обезображенным видом. Не помня себя, Дарья бросилась опять с палкой на медведя, бывшего ближе, но он перехватил и выдернул палку. Дарья упала на колени. У нее недостало сил сразу подняться, но она слышала, как истошно кричала Сима и кричал мальчишка, как в ответ кричали что-то мужики, потом крик, подхваченный многими голосами, разросся, распахнулся; кто-то подхватил ее, помогая встать на ноги, и Дарья увидела, что из деревни прибежал народ. Тут были и Катерина, а Татьяна, и Лиза, и ребятишки, Вера, дед Егор, Тунгуска, Богодул, кто-то еще. Шум стоял несусветный. Мужиков окружили, они не успевали огрызаться. Богодул завладел топором, который был воткнут в сосну, и, тыча в грудь медведю острым суковатым батожком, другой рукой, оттянутой назад, как
наизготовку, покачивал топор. Дед Егор молча и тупо смотрел то на кресты и звезды, обломавшиеся с тумбочек, то на сотворивших все это мужиков. Вера Носарева, крепкая бесстрашная баба, разглядела на одной из тумбочек материнскую фотографию и с такой яростью кинулась на мужиков, что те, отскакивая и обороняясь от нее, не на шутку перепугались. Шум поднялся с еще большей силой.
- Че с имя разговаривать - порешить их за это тут же. Место самое подходявое.
- Чтоб знали, нехристи.
- Зачем место поганить? В Ангару их.
- И руки не отсохли. Откуль такие берутся?
- Как морковку дергали... Это ж подумать надо!
- Ослобонить от их землю. Она спасибо скажет.
- Кур-рвы!
Второй мужик, помоложе, по-петушиному вскидывая голову и вертясь из стороны в сторону, старался перекричать народ:
- Мы-то что?! Мы-то что?! Вы поймите. Нам дали указание, привезли сюда. Мы не сами.
- Врет, - обрывали его. - Тайком приплыли.
- Дайте сказать, - добивался мужик. - Не тайком, с нами представитель
приехал. Он нас привез. И Воронцов ваш здесь.
- Не может такого быть!
- Отведите нас в деревню - там разберемся. Они там.
- И правда, в деревню.
- Это вы зря: где напакостили, там ответ держать.
- Никуды от нас не денутся. Пошли.
И мужиков погнали в деревню. Они облегченно, обрадованно заторопились; старухи, не поспевая за ними, потребовали укоротить шаг. Богодул вприпрыжку, как стреноженный, не отпускал верзилу и продолжал тыкать его в спину своей палкой. Тот, оборачиваясь, рявкал - Богодул в ответ щерил в довольной ухмылке рот и показывал в руке топор. Вся эта шумная, злая и горячая процессия - ребятишки впереди и ребятишки позади, а в середине, зажав со всех сторон мужиков, растрепанные, возмущенные, скрюченные в две и три погибели старики и старухи, семенящие и кричащие в едином запале, поднимающие с дороги всю пыль, - толпа эта при входе в деревню столкнулась с двоими, которые торопились ей навстречу: один - Воронцов, председатель сельсовета, а теперь поссовета в новом поселке, и второй - незнакомый, конторского вида мужчина в соломенной шляпе и с цыганистым лицом.
- Что такое? Что у вас происходит? - еще издали, на ходу потребовал Воронцов.
Старухи враз загалдели, размахивая руками, перебивая друг друга и показывая на мужиков, которые, осмелев, выбрались из окружения и протолкалась к цыганистому.
- Мы, значит, делаем что надо, а они набросились, - взялся объяснять ему молодой.
- Как собаки, - подхватил верзила и завозил глазами, отыскивая в толпе Богодула. - Я тебе... пугало огородное...
Он не закончил, Воронцов перебил его и старух, которые на "собак" отозвались возмущенным гулом.
- Ти-ше! - с растяжкой скомандовал он. - Слушать будем или будем базарить? Будем понимать положение или что будем?.. Они, - Воронцов кивнул на мужиков, - проводили санитарную уборку кладбища. Это положено делать везде. Понятно вам? Везде. Положено. Вот стоит товарищ Жук, он из отдела по зоне затопления. Он этим занимается и объяснит вам. Товарищ Жук - лицо официальное.
- А ежели он лицо, пушай ответит народу. Мы думали, оне врут, а он, вот он, лицо. Кто велел наше кладбище с землей ровнять? Там люди лежат - не звери. Как посмели над могилками гадиться? Нам пушай ответит. Мертвые ишо сами спросят.
- Такие фокусы даром не проходят.
- Царица небесная! До чего дожили! Хошь топись от позору.
- Слушать будем или что будем?.. - повторил Воронцов, взяв тон цокруче.
Жук спокойно и как будто даже привычно ждал, когда утихомирятся. Вид у него был замотанный, усталый, черное цыганское лицо посерело. Видать, работенка эта доставалась непросто, если представить еще, что объясняться таким образом ему приходилось с местным населением не впервые. Но начал он неторопливо и уверенно, с какой-то даже снисходительностью в голосе:
- Товарищи! Тут с вашей стороны непонимание. Есть специальное постановление, - знал Жук силу таких слов, как "решение, постановление, установка", хоть и произнесенных ласково, - есть специальное постановление о санитарной очистке всего ложа водохранилища. А также кладбищ... Прежде чем пускать воду, следует навести в зоне затопления порядок, подготовить территорию...
Дед Егор не вытерпел:
- Ты не тяни кота за хвост. Ты скажи, кресты по какой такой надобности рубил?
- Я и отвечаю, - дернулся Жук и от обиды заговорил быстрой: - Вы знаете, на этом местe разольется море, пойдут большие пароходы, поедут люди... Туристы и интуристы поедут. А тут плавают ваши кресты. Их вымоет и понесет, они же под водой не будут, как положено, на могилах стоять. Приходится думать и об этом...
- А о нас вы подумали? - закричала Вера Носарева. - Мы живые люди, мы пока здесь живем. Вы загодя о туристах думаете, а я счас мамину фотокарточку на земле после этих твоих боровов подобрала. Это как? Где я теперь ее могилку стану искать, кто мне покажет? Пароходы поплывут... это когда твои пароходы поплывут, а мне как теперь здесь находиться? Я на ваших туристов...
- Вера задохнулась. - Покуда я здесь живу, подо мной земля, и не нахальте на ней. Можно было эту очистку под конец сделать, чтоб нам не видать...
- Когда под конец? У нас семьдесят точек под переселение, и везде кладбища. Не знаете положения и не говорите. - Голос у Жука заметно потвердел. - Да восемь кладбищ полностью переносятся. Это и есть под конец.
Дальше тянуть некуда. У меня тоже лишнего времени нет.
- Ты арапа не заправляй. - Знали в деревне: деда Егора расшевелить трудно, но расшевелится, только держись, ничем не остановишь. Это как раз и был тот момент, когда дед накалялся все больше и больше. - Откулева пришли, туды и ступайте, - отправлял он. - К кладбищу боле не касайтесь. А то я берданку возьму. Не погляжу, что ты лицо. Под лицом надобно уваженье к людям иметь, а не однуе шляпу. Ишь, заявился, работку нашли! За такую работку по ранешним бы временам...
- Да они что?! - Жук, побледнев, обернулся за помощью к Воронцову. - Они, кажется, не понимают... Не желают понимать. Они что, не в курсе, что у нас происходит?
- Кур-рва! - высунулся Богодул.
Воронцов выгнул колесом грудь и закричал:
- Чего вы тут расшумелись? Чего расшумелись? Это вам не базар!
- А ты, Воронцов, на нас голос не подымай, - оборвал его дед Егор, подбираясь ближе. - Ты сам тута-ка без году неделя. Сам турист... ране моря только причапал. Тебе один хрен, где жить - у нас или ишо где. А я родился в Матере. И отец мой родился в Матере. И дед. Я тутака хозяин. И покулева я тутака, ты надо мной нe крыль. - Дед Егор, грозя, совал черный корневатый палец к самому носу Воронцова. - И меня не пори. Дай мне дожить без позору.
- Ты, Карпов, народ не баламуть. Что требуется, то и будем делать. Тебя не спросим.
- Иди-ка ты!.. - понужнул дед Егор, посылая Воронцова подальше.
- Это другое дело, - согласился Воронцов. - Так и запомним.
- Запоминай. Не шибко испугался.
- Защитничек нашелся.
- Много вас таких!..
- Убирайтесь, покуль до греха не дошло.
Снова закипятились, закричали старухи, теснее сжимая в кольцо Воронцова, Жука и мужиков. Вера совала под нос Жуку фотографию матери - он отстранялся и брезгливо морщился; с другой стороны на него наседали Дарья и Настасья. Шляпа у Жука съехала набок, открыв черные как смоль и кудрявые волосы, так что сходство с цыганом стало еще большим, - казалось, вот-вот он не выдержит и по-цыгански, с гиком подпрыгнув, начнет налево и направо лопотать по-своему, отбиваясь сразу от всех. Старуха Катерина взяла в оборот Воронцова, наскакивая на него и повторяя: "Нету таких правов, нету таких правов". Когда Воронцов пробовал отстраниться, перед ним возникала Тунгуска, все это время молчаливо пыхающая трубкой, и молчаливо же показывала ему, чтобы он слушал Катерину. Басом, как главный, основной голос гудел дед Егор. И под весь этот тарарам, который все больше накалялся, Воронцов и Жук, едва сумев переброситься несколькими словами, с трудом выдрались из толпы и направились в деревню. Верзила попробовал отнять у Богодула топор, но Богодул рыкнул и замахнулся - случившийся рядом дед Егор посоветовал
верзиле:
- Ты с им, парень, не шибко. Он у нас на высылке. Вот так же одного обухом погладил...
- Уголовный, что ли? - заинтересовался верзила.
- Но-но.
- Я, может, сам уголовный.
- Ну, тогды спытай. Мы поглядим.
Но верзила, помявшись, покосившись еще на Богодула, который подмигивал ему жутким, как горящим, красным глазом, побежал догонять своих. Через час все четверо отплыли с Матеры.
...А старухи до поздней ночи ползали по кладбищу, втыкали обратно кресты, устанавливали тумбочки.

4

Мало кто помнил, когда Богодул впервые появился в Матере - теперь уж
казалось, что он околачивался здесь всегда, что за грехи или еще за что
достался он деревне в подарочек еще от тех, прежних людей, полным строем
ушедших на покой. Помнили только, что было время, когда Богодул лишь
заплывал, заворачивал в Матеру со своих дорог по береговым деревням. Знали
его тогда как менялу: менял шило на мыло. И верно, наберет в сидор ниток,
иголок, кружек, ложек, пуговиц, мыла, пряжек, бумажек и обменивает на яйца,
масло, хлеб, больше всего на яйца. Известно, магазин не во всякой деревне, и
что требуется по хозяйству, не вдруг под руками, а Богодул уж тут, уж
стучит: не надо ли этого, того? Надо, как не надо! И зазывали Богодула,
поили чаем, делали заказы, подкладывали к десятку яиц еще два-три, а то и
все пять, курицы у всех - яйца эти он потом сдавал в сельпо и пускал в
оборот. Разбогатеть от такого оборота, ясное дело, он не мог, но кормился, и
кормился, пока носили ноги, вроде неплохо.
Или привечали Богодула в Матере больше, или по другой какой причине
приглянулся ему остров, но только, когда дошло до пристанища, Богодул выбрал
Матеру. Пришел, как обычно, и не ушел, приклеился. Летом еще, бывало,
отлучался ненадолго - видать, привычная бродячая жизнь брала свое, куда-то
гнала, что-то вымаливала, но зимой оставался безвылазно: неделю проживет у
одной старухи, неделю у другой, а то после истопки залезет и ночует в бане -
там, глядишь, опять весна, а с теплом Богодул перебирался в свою "фатеру", в
колчаковский барак.
Много лет знали Богодула как глубокого старика и много уже лет он не
менялся, оставаясь все в том же виде, в каком показался впервые, будто бог
задался целью провести хоть одного человека через несколько поколений. Был
он на ногах, ступал медленно и широко, тяжелой, навалистой поступью,
сгибаясь в спине и задирая большую лохматую голову, в которой воробьи вполнe
могли устраивать гнезда. Из дремучих зарослей на лице выглядывала лишь
горбушка мясистого кочковатого носа да мерцали красные, налитые кровью
глаза. От снега до снега Богодул шлепал босиком, не разбирая ни камнeй, ни
колючек; ноги его, разлапистые и черные, потерявшие видимость кожи на них,
настолько затвердели, что казались окостеневшими, будто на старую кость
наросла новая. Одно время ребятишки наловчились ловить змей: прижмут
рогаткой к земле и хватают возле головы, бегут пугать девчонок и баб; увидев
раз выпущенную ненароком, ползущую по дороге тварь, возле которой прыгала
ребятня, Богодул, недолго думая, подставил ей голую ступню - змея ткнула и
не проткнула, ударилась как о камень. С того случая мальчишки нашли новую
забаву: всех пойманных змей доставляли Богодулу, а он, сидя на валуне возле
своего барака и руками приподняв ногу, дразнил их, хехекая, как от щекотки,
когда змея в мгновенном прыжке пыталась проколоть его твердь, и блаженно
приговаривал:
- Кур-рва!
Одно это слово заменяло ему добрую тысячу, без которых никакой другой
человек не смог бы обойтись. Богодул прекрасно обходился. Поляк он был или
нет, только по-русски он разговаривал мало, это был даже не разговор, а
нехитрое объяснение того, что нужно, многажды приправленное все той же
"курвой" и ее родственниками. Мужики, бывало, матерились почудней,
позаковыристей, но никто не ругался с такой сластью: он не выпускал как
попало, а любовно выпекал мат, подлаживая, подмасливая его, сдабривая его
лаской ли, злостью. И то, что у других выскакивало как пустячное и привычное
ругательство, которое и до ушей не доходило, опадало по дороге, у Богодула
заключало весь смысл, все его доскональное отношение к предмету разговора.
Хоть и редко, но случалось все-таки, что Богодул разговаривался со старухами
- правда, и тогда курва на курве сидела и курвой погоняла, но все же это был
связный, понятный рассказ, который можно было слушать и постороннему
человеку.
Старухи Богодула любили. Неизвестно, чем он их привораживал, чем брал,
по только заявлялся он на порог к той же Дарье, она бросала любую работу и
кидалась к нему встречать, привечать.
- Здорово, Дарьюшка! - гудел он сиплым, будто дырявым, голосом.
- Драствуй-ка, - со сдержанной радостью отвечала она. - Пришел?
- Как бог, - и мат.
Дарья крестилась на образ, прося у господа прощения за все, что сказал
и скажет старик, и торопилась ставить самовар.
- Настасья! Иди чай пить, Богодул пришел! - кричала она через прясло. -
Гаркни там Татьяну, пущай тоже идет.
А раз любили его старухи, ясное дело, не любили старики. Чужой, да еще
блажной, подъедала-подпивала, ни побалакать с ним, ни вызнать ничего - черт
его поймет, что за человек, этот старуший приворотень. Она своему, родному
на сто рядов, забудет чай поставить, а ему нет, для нее он, прохиндей, и
верно как бог, сошедший наконец на страдальную землю и испытующий всех
их своим грешным, христарадным видом. Ворчали старики:
- От каторжник! (жил слух, что Богодула в свое время сослали в Сибирь
за убийство), - ворчали, но терпели: и со старухами лучше не связываться, и
он человек все-таки, не собака. Хоть и бесполезный, зловредный человек,
каких поискать по белому свету.
В последние годы, когда пошли слухи, а затем и началась суета с
переселением, Богодул был единственным, кого они словно бы никаким боком не
касались, - или рассчитывал до того помереть, или так же, как здесь,
пристроиться возле старух и на новом месте. Для них вся жизнь теперь
состояла только в этом, и о чем бы ни заходил разговор, в какое бы время ни
перебрасывался, кого бы ни метил, кончался он всегда одним - подступающим
затоплением Матеры и скорым переездом. Богодул сидел тут же, с шорканьем,
будто камень тер о камень, чесал свои донельзя заскорузлые ноги или, шумно
гоняя воздух, тяжело отпыхивался после чая и угрюмо сипел:
- Не имеют пр-рава.
- Да как не имеют, ежли имеют, - с досадой и надеждой набрасывались на
него старухи. - Нас, че ли, спрашивать будут?
- Не имеют. Потоп... кур-рва... на людей... не имеют. Я закон знаю.
И, поднимая над головой грозящий палец, смотрел на него с
требовательной злостью.
- Ты-то, христовенький, куда денешься? - с жалостью спрашивали старухи.
- С места ни ногой! - выкрикивал Богодул. - Японский бог! Не имеют
пр-рава. Живой, кур-рва!
- Дак ты один воду не остановишь, ежли ее подопрут. Че-нить с тобой
доспеют, куда-нить отправят.
- Живой... кур-рва! - упирался он.
На другой день после истории на кладбище он приволокся к Дарье не к
вечеру, как обычно, а с утра - она не поднялась ему навстречу, не
заговорила, сиднем сидела на топчане, остыло склонившись и опустив меж колен
сцепленные вместе, сухие, с торчащими костяшками, выделанные работой руки.
Богодул покрякал, устраиваясь на лавке у двери, - новую, магазинскую мебель
Павел еще по льду перевез на совхозную квартиру, здесь оставалось старье -
покрякал-покрякал Богодул, что-то недовольно буркнул и затих, ожидая, когда
заговорит Дарья. Но она, не выказывая охоты ни к разговору, ни к чаю,
молчала, время от времени тяжело вздыхая и так же тяжело, не одним махом,
поднимая на Богодула невидящие, глядящие куда-то сквозь глаза, будто не
узнавала Богодула или не понимала, зачем, по какой надобности он здесь.
Утро было позднее и тихое; солнце, вставшее уже высоко, светило ясно и
ярко, но без мощи, без напора, со сдержанной силой, и это чувствовалось даже
в избе: свет за окнами казался вялым, а разные шумы вокруг словно бы не
собирались сюда, в одно место для слуха, а оттекали в стороны. В нетопленной
избе было тепло срединным, ровно достаточным теплом, когда не жарко и не
прохладно - неощутимо вовсе, как во сне; устало и нудно звенели в окнах и
бились о стекла мухи; пахло кисловатым от ведерного чугуна с пойлом,
приготовленного для скотины и невынесенного; с вечера не убрано было со
стола, и все так же нетронуто стоял налитый вчера для Богодула стакан с
чаем. Теперь Богодул разглядел этот стакан, подошел и выпил - Дарья
шевельнулась и спросила:
- Новый, ли че ли, поставить?
Он мотнул головой: не надо, но она все-таки поднялась и поставила. А
взявшись за край дола, потянула его дальше: вынесла пойло, кинула курицам,
которые всполошенно и шумно бросились на корм, убрала со стола и к той поре,
когда в сенях зашумел самовар, опустила в фарфоровый запарник две щепотки
черного плиточного чая и пристроила его на конфорку. И после уже, принеся
самовар и заварив чай, ожидая, когда он напреет, Дарья наконец заговорила -
безжалобно и просто, будто только что на минутку пресеклась и теперь
продолжала дальше:
- Вечор и корову пропустила, не подоила. Одну холеру молоко киснет.
Ставлю на сметану, и сметана киснет, все кринки запростаны. А он, Павел,
приплывет, банку с-под подойника выпьет, и опеть в лодку, опеть нету. А я и
совсем мало пью. И не от надо, а жалко - вот и возьму выпью кружку, чтоб не
пропадало. Ничe, вскорости отойдет эта дарма. И подбелил бы когды в охотку
тот же чай, ан нечем, поминай как звали.
Она разлила чай, подвинула Богодулу его стакан, плеснула из своего в
блюдце и отпила. И, словно прислушиваясь к чему-то, улавливая что-то,
подняла голову и замерла, затем, уловив, опять опустила ее и снова
прихлебнула, поднеся блюдце к сухим, со змеиной кожей, острым губам. И круто
повернула разговор:
- Седни думаю: а ить оне с меня спросют. Спросют: как допустила такое
хальство, куды смотрела? На тебя, скажут, понадеялись, а ты? А мне и ответ
держать нечем. Я ж тут была, на мне лежало доглядывать. И что водой зальет,
навроде тоже как я виноватая. И что наособицу лягу. Лучше бы мне не дожить
до этого - господи, как бы хорошо было! Не-ет, надо же, на меня пало. На
меня. За какие грехи?! - Дарья глянула на образ, но не перекрестилась,
задержала руку. - Все вместе: тятька, мамка, братовья, парень - однуе меня
увезут в другую землю. Затопить-то опосле и меня, поди-ка, затопят, раз уж
на то пошло, и мои косточки поплывут, ан не вместе. Не догнать будет.
Тятька говорeл... у нас тятька ко мне ласковый был. Говорит: живи,
Дарья, покуль живется. Худо ли, хорошо - живи, на то тебе жить выпало. В
горе, в зло будешь купаться, из сил выбьешься, к нам захочешь - нет, живи,
шевелись, чтоб покрепче зацепить нас с белым светом, занозить в ем, что мы
были. К нам, говорит, ишо никто но обробел, не было и не будет такого
разини. Он-то думал, не будет, а я-то как раз и обробела. Мне бы поране
собраться, я давно уж нетутошняя... я тамошняя, того свету. И давно навроде
не по-своему, по-чужому живу, ниче не пойму: куды, зачем? А живу. Нончe свет
пополам переломился: eвон че деется! И по нам переломился, по старикам... ни
туды мы, ни сюды. Не приведи господь! Оно, может, по нам маленько и видать,
какие в ранешнее время были люди, дак ить никто назад себя не смотрит. Все
сломя голову вперед бегут. Запыхались уж, запинаются на каждом шагу - нет,
бегут... Куды там назадь... под ноги себе некогды глянуть... будто кто
гонится.
- Японский бог! - согласился Богодул.
Дарья подливала из самовара в стакан, из стакана в блюдце, ласково и
бережно прихлебывала, сластила чаем во рту, сглатывая не сразу, аккуратно
облизывала губы и неторопливо, забывчиво, будто и не подбирая, а вынимая
слова наугад, говорила и говорила, не вытягивая разговор в одну сторону,
нагибая его то туда, то сюда.
- Без чаю-то худо, - от удовольствия, что пьет его, признавалась она. -
Навроде отошла маленько. А утресь как обручем сжало в грудях, до того
тошно... мочи нету. Через силу подоила корову, а то уж она, бедная,
изревелась, выпустила ее - окошек не вижу, одна темень в глазах. Думаю: надо
самовар поставить. И сама себя ишо тошней тошню: какой тебе самовар? Ты за
самоваром-то и сидела, лясы точила, покуль у тятьки, у мамки нехристь
последнюю память сшибала. Не будет тебе никакого самовару, не проси. Как
вспомню, как вспомню про их... сердце оборвется и захолонет - нету. Я от
себя качну - навроде раз, другой толкнется, подeржится и опеть... как на
память найдет... опеть остановится. Ну, думаю, куды оне меня повезут, где
спрячут? Это когда мальчонка у Райки Серкиной помер, три дни полсажени земли
искали, чтоб похоронить, новое кладбище расчать, а кладбище опосле все равно
другое назначили. И лег он, христовенький, не туды, совсем один в стороне...
далеко, говорят, в стороне. Каково ему, маленькому, в лесу со зверьем?
Спасибо он потом отцу-матери за это скажет?
У нас тятька с мамкой, почитай, в одновременье померли. Не старые ишо,
ежли со мной равнять. Первая мамка, и ни с чего, ее смерть наскоком взяла. С
утра ишо холила, прибиралась, потом легла на кровать отдохнуть, сколь-то
полежала, да как закричит лихоматом: "Ой, смерть, смерть давит!" А сама
руками за шею, за грудь ловится. Мы подскочили, а знатья, че делать, ни у
кого нeту, руками без толку машем да чекаем: "Че, мамка, где, че?" Она прямо
на глазах у нас посипела, пятнами пошла, захрипела... Приподняли, посадили
ee, а уж надо обратно класть. На шее следы навроде как остались, где она
навроде душила... так и влипло. Тятька опосле говорил: "Это она на меня
метила, я ее звал, да промахнулась, не на того кинулась". Вот он у нас
долго, годов семь, однако что, хворал. Ставили на мельнице новый жернов, и
он под его... нога подвернулась, и прямо под его. Как ишо живой остался!
Кровью харкал, отшибло ему нутро. Он бы, поди-ка, и поболе подержался, ежли
берегчись, дак берегчись-то никак и не умел, ломил эту работу, что здоровый,
не смотрел на себя. Мамку хоронили зимой, под Рожество, а его близко к этой
поре, за Троицей. Откопали сбоку мамкин гроб, а он даже капельки не
почернел, будто вчерась клали. Рядышком поставили тятькин. Царствие вам
небесное! Жили вместе, и там вместе, чтоб никому не обидно.
На острову у нас могила есть... Тепери-то ее без догляду потеряли,
гдей-то пониже деревни по нашему берегу на угоре. Я ишо помню ее, как
маленькая была. Лежит в ей, сказывают, купец, он товары по Ангаре возил. И
вот раз плывет с товаром, увидал Матеру и велел подгребать. И до того она
ему приглянулась, Матера наша... пришел к мужикам, которые тогда жили,
пришел и говорит: "Я такой-то и такой, хочу, когда смерть подберет, на вашем
острову, на высоком яру быть похоронетым. А за то я поставлю вам церкву
христовую". Мужики, не будь дураки, согласились. И правда, отписал он
деньги, купец, видать, богатный был... целые тыщи - то ли десять, то ли
двадцать. И послал главного своего прикащика, чтоб строил. Ну вот, так и
поставили нашу церкву, освятили, на священье сам купец приезжал. А вскорости
после того привезли его сюды, как наказывал, на вековечность. Так старые
люди сказывали, а так, не так было, не знаю. А че им, поди-ка, здря
говореть...
Тятько как помирать, а он все в памяти был, все меня такал... он
говорит: "Ты, Дарья, много на себя не бери - замаешься, а возьми ты на себя
самое напервое: чтоб совесть иметь и от совести не терпеть". Раньче совесть
сильно различали. Ежли кто норовил без ее, сразу заметно, все друг у дружки
на виду жили. Народ, он, конешно, тоже всяко-разный был. Другой и рад бы по
совести, да где ее взять, ежли не уродилась вместе с им? За деньги не
купишь. А кому дак ее через край привалит, тоже не радость от такого
богачества. С его последнюю рубаху сымают, а он ее скинет, да ишо спасибо
скажет, что раздели. У нас сват Иван такой был. А он был печник любо-дорого
на весь белый свет. За им за сто верст приезжали печи класть. Безотказный,
шел, кто ни попросит, а за работу стеснялся брать, задарма, почитай, и
делал. На его сватья грешит: "Ты на неделю уйдешь, кто за тебя в поле будет
робить? Кто дома будет робить, простофиля ты, не человек". А он правда что
простофиля: "Люди просют"... Ну и запустил свое хозяйство... "Люди просют" -
хошь по миру иди. На эту пору объявилась коммуния - он туды свою голову... -
Последние слова Дарья договорила врастяжку, она вспомнила, перекинувшись
мыслью на теперешнее: - Я вечор без ума могилку свата Ивана доглядеть. Да уж
темно и было, не понять, где кто лежит. Нешто и ее своротили? Над ей
звездочка покрашенная была, сын с городу жалезную тумбочку привез, а сверху
как птичка звездочка. Надо седни проверить. Господи, догонь ты этих
извергов, накажи их за нас. Ежли есть в белом свете грех, какой ишо надо
грех? - Чтобы опять не разбередиться, Дарья осторожно покачала головой и,
вздохнув полной грудью, поднялась, пошла в путь и вынесла оттуда пять
шоколадных, в пестрой бумажной обертке конфет - три протянула Богодулу и две
оставила себе. - Посласти маленько, я знаю: ты любишь. Помню, поди-ка: в
войну хошь на зуб положить, а откуль-то брал по кусочку сахару, давал нам
для скусу. Сердился не дай бог, eжли мы для ребят оставляли, заставлял самих
хрумкать. Сластей того сахару я ниче не знаю. То и сладко, че нету.
- Вино - ык! - подал голос Богодул и сделал отмашку головой, показывая,
что вино он не терпит и никогда не терпел.
- Пущай его дьявол пьет, - согласилась Дарья, усаживаясь обратно на
свое место. - Че я заговорела про свата Ивана? Памяти никакой не стало, вся
износилась. А-а, про совесть. Раньше ее видать было: то ли есть она, то ли
нету. Кто с ей - совестливый, кто без ee - бессовестный. Тепери холера
разберет, все сошлось в одну кучу - что то, что другое. Поминают ее без пути
на кашном слове, до того христовенькую истрепали, места живого не осталось.
Навроде и владеть ей неспособно. O-хо-хо! Народу стало много боле, а
совесть, поди-ка, та же - вот и истончили ее, уж не для себя, не для спросу,
хватило б для показу. Али сильно большие дела творят, про маленькие забыли,
а при больших-то делах совесть, однако что, жалезная, ничем ее не укусить. А
наша совесть постарела, старуха стала, никто на нее не смотрит. Ой, господи!
Че про совесть, ежли этакое творится!
Я ночесь опосля вeчорошного не сплю и все думаю, думаю... всякая ахинея
в голову лезет. Сроду никакой холеры не боялась, а тут страх нашел: вот-вот,
грезится, чей-то стрясется, вот-вот стрясется. И не могу - до того
напружилась от ожиданья... Вышла на улицу, стала посередь ограды и стою - то
ли гром небесный ударит и разразит нас, что нелюди мы, то ли ишо че. От
страху в избу обратно, как маленькой, охота, а стою, не шевелюсь. Слышу: там
дверь брякнет, там брякнет - не мне одной, значит, неспокойно. Подыму глаза
к небу, а там звездочки
разгорелись, затыкали все небо, чистого места нету. До того крупные да
жаркие - страсть! И все ниже, ниже оне, все ближе ко мне... Закружили меня
звездочки... на-вроде как обмерла, ниче не помню, кто я, где я, че было. Али
унеслась куды-то. Пришла в себя, а уж поглядно, светлено, звезды назад
поднялись, а мне холодно, дрожу. И таково хорошо, угодно мне, будто душа
освятилась. "С чего, - думаю, - че было-то?" И хорошо, и больно, что хорошо,
стеснительно. Стала вспоминать, не видала ли я че, и навроде как видала.
Навроде как голос был. "Иди спать, Дарья, и жди. С кажного спросится", -
навроде был голос. Я пошла. Спать путем не спала, но уж маленько полегчало,
терпеть можно. А какой был голос, откуль шел, не помню, не скажу.
У нас мужики извеку, почитай, все свои были, материнские. Чужих не
сильно примали. При мне один Орлик прижился, дак Орлику сам черт - свояк. Он
на гольной воде, захоти он, нисколь не хуже бы обосновался и ноги не
замочил. Трепало было несусветное, сто коробов наворотит и не поперхнется,
язык как молотилка. Мужики, поди-ка, для того и оставили его, чтоб веселил,
на потеху себе. У нас такие не родились. Соберутся где и хахают, и хахают на
всю Матеру, а он сидит - голова рыжая, рожа разбойная, вся в конопушках, и
зубы редкие. Вот-вот, зубы редкие - не здря говорят: у кого зубы редкие-
вруша, через их все проскочит. И моет свои редкие зубы, и моет - откуль че
берется! До улежки мужиков доводил. Но и работящий был, ой, работящий! Где
кол забьет, там че-нить да вырастет. Дак вот, Дунька за Генкой Пресняковым
замужем, от его осталась, дочерь его. Ну, эта уж выродилась, не в тятьку
свово: ни соврать, ни поробить. А два парня были, те позаковыристей, за
словом в карман тоже не лазили - ну и одного как шпиена ерманского, чтоб не
подковыривал, взяли, а другой язык прикусил и съехал с Матеры. А куды
съехал, живой ли тепери, не знаю. Я уж и сама забыла про его, что он был, а
то бы у Дуньки долго ли спросить?
Ну, мужики у нас свои, а баб любили со стороны брать. Так заведено
пошто-то было. И по наших девок, кто оставался, тоже наперебой плыли: с
Матерой породниться кажный рад. У нас из веку богато жили. И девки от наших
мужиков все породные выходили, бравые - на залеживался товар. Ишо и пощас
видать породу, кто с Матеры. Мамку мою тятька тоже привез откуль-то с
бурятской стороны. Как он ее дразнил: ой-е-ек. От с этого самого Ой-е-ека,
али как он, мамка и вышла. А там то ли воды совсем не было, то ли речушка
какая в один перешаг текла, только до смерти она боялась воды. Попервости,
тятька рассказывал, станет на берегу и глаза зажмурит, чтоб не видать. А
куды от ее деться - кругом Ангара. На Подмогу перeдти и то надо вплавь, а у
нас там, на Подмоге покосы стояли. Так и не привыкла до самой до смерти. Мы
над ей подсмеивались, нам-то Ангара - своя, с сызмальства на ей, а мамка
говорела: "Ой, будет, будет на меня беда, здря никакой страх не живет". Дак
нет, никто у нас в дому не утонул, а что гулеванила, берегов не слушалась
вода - не нам однем, всем разор. Только щас мамкин страх наверх вышел, что
незряшный он был... он когды... щас... - Дарья растерянно запнулась; уронив
голос, едва слышно и потерянно закончила: - Он ка-ак: догонит все ж таки
мамку вода. А мне и не в ум. Он ка-а-ак...
Пораженная этой неожиданной новостью, которую надо было знать давно, но
которая где-то потерялась и выскользнула из воспоминаний только теперь,
Дарья отставила чай и без мысли, с тупой устремленностью стала шарить
впереди себя глазами, что-то отыскивая, что-то вовсе и ненадобное, тяжелое.
Солнце ближе к обеду еще больше помутилось, свет eго был бледным и слабым.
На выбеленных, с отсыхающей известью стенах, на вышорканном до разводистых
углублений полу, на потрескавшихся подоконниках - везде, куда попадал этот
свет, казалось сиро и убого, продавлено глубокой непоправимой старостью.
Посреди комнаты за спиной Богодула проворно скользил в пустоте с потолка
ситник - ненадолго задерживался, легонько покачиваясь в воздухе, отдыхая или
осматриваясь, что творится вокруг, и снова опадал вниз. По открывающемуся в
окне отрубку Ангары жуком проскочила с жужжаньем моторная лодка,
заколыхалась волна; в другом окне поверх заплота лежало белесое оплывшее
небо. И чем больше смотрела Дарья, все вмещая в глаза и ничего не видя, не
выделяя в отдельности, тем неспокойней ей становилось. И сильней набиралась
досада, что опять она делает не то, опять сидит за самоваром, как вчера...
корило и давило что-то, не давая собраться с духом, растягивая душу на
стороны. Она поднялась и торопливо, будто куда опаздывала, сказала Богодулу:
- Ну вот, напились мы с тобой. Напили-ись - боле некуды. Тапери ты иди,
ежли надо. А то оставайся, я пойду. Засиделись, опеть и засиделись с
разговором, а об чем говореть... Наши разговоры как мякина - ни весу, ни
толку. Только и память, что было зерно. Было время...
- Дарья, куды? - строго вопросил Богодул, задирая голову.
Она на минутку замешкалась и отказала:
- Нет, нет, я одна. Ты оставайся. Туды я одна.
Куда "туды"? - она и близко не знала и, выйдя за ворота и в раздумье
подержавшись возле них, тронулась было к Ангаре, наперед догадываясь, что
повернет, и повернула, вышла возле огородов за деревню - ноги несли ее к
кладбищу. Но и до кладбища она не дошла; сказалось ей, что ни к чему идти
туда с нетвердой душой, смущать покой мертвых, и без того возмущенный
вчерашней войной. Не удастся ей дотянуться до них вещим словом - нет его, и
не родится оно; не отзовутся они. Вконец потерявшись, она опустилась без сил
на землю на сухом травянистом угоре, оказавшись лицом к низовьям, и,
отыскивая глазами, на чем бы успокоиться, осмотрелась окрест. Осмотрелась
раз, и другой, и третий...
Отсюда, с макушки острова, видно было как на ладони и Ангару, и дальние
чужие берега, и свою Матеру, смыкающуюся за сосновой пустошью в одно целое с
Подмогой, так что островная земля тянулась чуть не до горизонта и лишь у
самого его краешка проблескивала полоска воды. Правый широкий рукав реки,
словно оттопыриваясь на сгибе, теснил низкий противоположный берег, вдаваясь
в него, и опять выпрямлялся вдали, спадая ровно и аккуратно; левый рукав,
более спокойный и близкий, как бы принадлежащий Матере, свисая с ее крутого
берега, в этот час при тихом солнце казался неподвижным. Его в Матере так и
называли: своя Ангара. В эту сторону смотрела деревня, сюда спускали лодки,
ходили за водой, отсюда ребятишки впервые озирали мир, до каждого камешка
все здесь было изучено и запомнено, а за протокой при колхозе держали поля,
которые только нынче и забросили.
И тихо, покойно лежал остров, тем паче родная, самой судьбой
назначенная земля, что имела она четкие границы, сразу за которыми
начиналась уже не твердь, а течь.
Но от края до края, от берега до берега хватало в ней и раздолья, и
богатства, и красоты, и дикости, и всякой твари по паре - всего, отделившись
от материка, держала она в достатке - не потому ли и назвалась громким
именем Матера? И тихо, потаенно лежала она - набиралась соков раннего лета:
на правый искосок от бугра, где сидела Дарья, густой гладью зеленели озими,
за ними вставал лес, еще бледный, до конца не распустившийся, с томными
пятнами елей и сосен; поверху и понизу в нем сквозила дорога, уходящая к
Подмоге. Ближе леса и левей от дороги огорожена была с двух сторон
поскотина, оставив стороны к своей Ангаре и деревне открытыми, - там бродили
коровы, и тонко бренчало, как булькало, на шее одной из них ботало. Там же,
как царь-дерево, громоздилась могучая, в три обхвата, вековечная лиственница
(листвень - на "он" знали ее старики), с прямо оттопыренными тоже могучими
ветками и отсеченной в грозу верхушкой. Поблизости от нее стояла, будто
подбиралась, да так и не подобралась, испугавшись грозного ли вида, или
онемев от казни, береза; Дарья хорошо помнила ее еще молоденькой, помнила
березкой, а теперь коряво разошелся на две половины ствол, закаменела,
разваливаясь, кора и обвисли, запрокинулись вниз тяжелые ветви. И все, и
пусто на выгоне - остальное оборвал и вытоптал скот.
Но видела, видела Дарья и то, что было за лесом, - поля с высокими
осиновыми переборами, покатый сырой правый берег в тальнике и смородине и
ближе к Подмоге болотце, где топырились на кочках уродливые березки, рано
засыхающие от дурной воды, торчащие голо и обманчиво: ухватишься рукой за
такую опору, она хрупнет и обломится. На левом высоком берегу березы совсем
другие - высокие, чистые и богатые, оставляющие от прикосновенья легкую
известь белизны, стоящие просторно и весело, словно и расставленные для
какой-то игры, по три-четыре вместе. Этот луг и облюбовала издавна молодежь
для своих игрищ. Не один здесь состоялся сговор, не одна девица-молодица
заработала на этой травке славку, уходя отсюда в том же, в чем была, да не в
той же целости-сохранности. А бывало, вся деревня запрягала коней и ехала
сюда по горячему солнцу на праздник, бывало, бросались с высокого яра в
темную воду парни, и, как говорит старая молва, в какое-то давнее лето
парень по имени Проня не поднялся обратно на яр и с тех пор много лет бродит
тут по ночам, как русалочий муж, и кого-то несмело и неразборчиво кличет.
Видела Дарья на память и дальше - снова поля по обе стороны от дороги,
на них там и сям одинокие старые деревья, больше всего сушины, метившие
когда-то в пору единоличного хозяйничанья границы участков, а на деревьях
лениво и молча, смущенные блеклым бледнеющим солнцем и неурочной тишиной,
сидят вороны. Дорога подворачивает к старому гумну, где в мякине, сквозь
которую прорастает зерно, возятся воробьи, а почерневшая солома лежит
назьменными пластами - сколько, в самом деле, кругом старого, отслужившего
свой век и службу, остающегося без надобности, но догнивающего медленно и
неохотно. Как с ним быть? Что делать? Тут ладно, тут все уйдет под огонь и
воду, а как в других местах? И кажется Дарье: нет ничего несправедливей в
свете, когда что-то, будь то дерево или человек, доживает до бесполезности,
до того, что становится оно в тягость; что из многих и многих грехов,
отпущенных миру для измоленья и искупленья, этот грех неподъемен. Дерево еще
туда-сюда, оно упадет, сгниет и пойдет земле на удобрение. А человек?
Годится ли он хоть для этого? Теперь и подкормку для полей везут из города,
всю науку берут из книг, песни запоминают по радио. К чему тогда терпеть
старость, если ничего, кроме неудобств и мучений, она не дает? К чему искать
какую-то особую, вышнюю правду и службу, когда вся правда в том, что проку
от тебя нет сейчас и не будет потом, что все, для чего ты приходил в свет,
ты давно сделал, а вся твоя теперешняя служба - досаждать другим. "Так ли?
Так ли?" - со страхом допытывалась Дарья и, не зная ответа, зная, вернее,
лишь один ответ, растерянно и подавленно умолкала.
...А там - тупая оконечность Матеры, илистый берег перед подможьем или
подножьем и брод на Подмогу или Подногу. В чистую воду туда спокойно
перегоняли скот - колхозное стадо там и летовало каждый год, но, как
поднимется, задурит река, - держись и в лодке. Нос Подмоги выдается в Ангару
и чуть заходит за Матеру, будто когда-то нижний остров вознамерился обойти
передний и уже разогнался, отвернул, но отчего-то застрял. И пришлось Матере
брать Подмогу на буксир: в месте брода, чтоб было за что цепляться в шалую
воду, протянут в воздухе канат. На него любят усаживаться стрижи, живущие в
яру на своей Ангаре, они и сейчас там сидят, подрагивая хвостами и
заглядывая вниз, как поплавки.
И не понять, в солнце остров или уже нет солнца; есть оно в небе, есть
какое-то сияние в воздухе и на земле, но слабое, едва подкрашенное, не
дающее тени. Кругом сонно и терпеливо и кругом безгласно - молчком лежит
слева старая деревня с подслеповатыми, будто в бычьих пузырях, окнами;
застыл на поскотине обезглавленный "царский листвень", слепо растопырив
огромные ветви со своими ветками; бледными и снулыми кажутся зеленеющие
поля; жидкими, не в полный лист и не в полный рост кажутся леса; и, конечно,
тоже молчком, убого и властно, не выдавая тайны, лежит кругом другая, более
богатая деревня, закрытая теперь для поселенья, - кладбище, пристанище
старших...
Скоро, скоро всему конец.
Дарья пытается и не может поднять тяжелую, непосильную мысль: а может,
так и надо? Отступаясь от нее, она пробует найти ответ на мысль полегче: что
"так и надо"? О чем она думала? Чего добивалась? Но и этого она не знает.
Стоило жить долгую и мытарную жизнь, чтобы под конец признаться себе: ничего
она в ней не поняла. Пока подвигалась к старости она, устремилась куда-то и
человеческая жизнь. Пускай теперь ее догоняют другие. Но и они не догонят.
Им только чудится, что они поспеют за ней, - нет, и им суждено с тоской и
немощью смотреть ей вслед, как смотрит сейчас она.
Где-то за спиной на большой Ангаре прокричал пароход, и с какого-то
одинокого дерева на полях сорвалась вверх ворона. "На море-океане, на
острове Буяне..." - некстати вспомнилась Дарье старая и жуткая заговорная
молитва.

5

Под вечер приехал Павел. Дарья подняла на стук калитки голову, увидела,
как Павел вошел в ограду и вкинул с плеч обвислый рюкзак, этот городского
фасона сидор, и по нему догадалась: возьмет картошки. И спросила, когда
Павел вошел в избу:
- Подчистили картофку-то?
- Подчистили.
- Говорела: больше нагребите. На карбазе поплыли. Полмешка и то,
однако, не взяли - надолго ли вам, едокам!
- Побольше-то издрябла бы, - отозвался Павел, усаживаясь на лавку и
приноравливаясь, чтобы снять тяжелые кирзовые сапоги.
- Издрябла? - удивилась Дарья. - Ты сказывал, там подполье есть.
- Есть, - кряхтел над влипшими в ноги сапогами Павел. - Есть подполье,
есть. Только из него воду, как из колодца, будем брать. Вода в нем. Хоть
насосом качай.
- Но-о-о. Дак пошто ставили, где вода? Пошто недосмотрел-то, че давали?
- А там досматривай не досматривай... у всех вода. Никакой Ангары не
надо.
- Это чо деется! Дак пошто так строились-то? Пошто допрели, лопатой в
землю не ткнули, че в ей?
- По то, что чужой дядя строил. Вот и построились.
- Ишо чудней.
И замолчала Дарья: одно к одному. Как действительно объяснить то, что
не держит никакого объяснения, что само по себе означает ответ? Это только
ребятишки спрашивают: почему хлеб называется хлебом, а дом домом? Потому что
у хлеба и дома это свои собственные, стародавние имена, от которых пошли
другие слова, и что изменится оттого, если кто-то знает, откуда они взялись?
- был бы хлеб, был бы дом и не было бы того, чтобы человеческое жилье
ставили на слепые глаза!
Она видела, как Павел устал. Он с трудом содрал сапоги, вынес их, чтоб
не воняли, в сени и прошел босиком в передний угол, сел на топчан,
старательно устанавливая перед собой белые надрябшие ноги. В этом году по
весне, незадолго до Пасхи, ему сровнялось пятьдесят - был он у Дарьи теперь
старшим, а по порядку вторым сыном, первого прибрала война. И еще одного
сына лишилась она в войну, тот по малолетству оставался дома, но и здесь
нашел смерть на лесоповале за тридцать километров от Матеры. Привезли его
домой в закрытом гробу и похоронили, не показав матери, отказав тем, что там
не на что смотреть. До чего просто и жутко, не поддается никакому пониманию:
она рожала, кормила, растила, и он подгонялся в мужика, близко уж было, и
всего-то сорвавшаяся дуром лесина в один миг не оставила ничего даже для
гроба. Кто указал на него перстом и почему на него? Не верила она, что это
бывает сослепу: на кого, не видя, падет - тот упадет; нет, существовало в
этом что-то заранее решенное и нацеленное, знающее, за кем охотиться. И
была, была непонятная и страшная правда: из трех похороненных Дарьиных детей
все трое успели вырасти и войти в жизнь - один годился для войны, другой для
работы, третья - старшая дочь, скончавшаяся в Подволочной при вторых уже
родах, жила своей семьей. В Подволочной - значит, тоже уйдет под воду.
Только сын, зарытый в чужом краю в общей могиле вместе со многими, быть
может, останется в земле - кто знает, как у них там с землей и водой, чего
живым требуется больше.
И столько же, трое, осталось у Дарьи в живых: дочь в Иркутске, сын из
старого, дальнего леспромхоза переехал недавно в новый, только открытый,
поближе к Матере, и вот Павел. Жаловаться на них грех, все, пожалуй что,
чтут мать: те, что на стороне, пишут и зовут в гости, Павел сам грубого
слова с нею не знает и жене не велит знать. Не всякому удается на старости
такая судьба - что еще действительно надо? Голодом-холодом теперь никто не
сидит, и оно, отношение от родных к старикам, - самая первая для них
важность.
Павел посидел, помолчал, с тяжелой задумчивостью глядя в пол, и оттого,
наверно, что заметил - пол не подметен, спросил:
- Как ты тут управляешься? Вера не приходит?
- Вера когды зайдет, дак я говорю, не надо. Сама убираюсь. Это я щас
запустила. Вечор к корове и к той не подошла, от всего отступилась.
- Захворала, что ли?
- Дак оне че творят-то, Павел?! Че творят-то?! Уму непостижно! - стала
говорить спокойно и не выдержала, заплакала, закрывая лицо рукой и кланяясь
в сухих, клохчущих рыданиях. Павел, не спрашивая и не торопя, ждал. И когда,
чуть успокоившись, рассказала мать о вчерашнем, особенно напирая на слова
Воронцова и Жука, что то и положено делать, что сделали с кладбищем, он и
тогда ни словом не отозвался, но еще заметней устал и отяжелел, низко
склонившись с опущенными меж колен по-стариковски руками, застыв на трудной,
непроходящей думе. Не дождавшись от него ответа, Дарья взмолилась:
- Может, хоть деда с бабкой твоих перенесли бы... а, Павел? Кольцовы с
собой увезли своих... два гроба. И Анфиса мальчонку достала, на другое место
перенесла. Оно, конешно, грех покойников трогать... Да ить ишо грешней
оставлять. Евон че творят! А ежли воду пустют...
- Сейчас не до того, мать, - ответил Павел. - И так замотался -
вздохнуть некогда. Посвободней будет, перевезем. Я уж думал об этом. С
кем-нибудь сговорюсь, чтоб не одному, и перевезем.
И она, не зная, радоваться ли, что заговорила об этом и договорилась,
но чему-то все-таки обрадовавшись, над чем-то встрепенувшись, спросила уже о
другом:
- Косить-то нонче будете, нет?
- Не знаю, мать. Ничего пока не знаю. Она пожалела его, не стала
вязаться с расспросами.

Но она неспроста все-таки заговорила о косьбе: пора уже было решать,
держать или не держать корову. Этот вопрос стоял не только перед ними, он
стоял перед всеми, кто переезжал в совхоз. Оттуда, из нового совхозного
поселка, доходили новости одна чудней другой. Рассказывали, и не просто
рассказывали, а знали, видели доподлинно, что в него, в этот поселок,
съезжается народ из двенадцати деревень, ближних и не ближних, что дома там
ставятся на две семьи с отдельными, само собой, ходами и отдельным жильем, а
квартиры для каждой семьи провешены в два этажа, меж которых крутая, как
висячая, лесенка. И так для всех без исключения одинаково. А что лесенка
крутая, по которой не только глубокой старухе, но и просто нездоровому
человеку не разгуляться, понять можно было из того, что имелись уже
пострадальцы: пьяный Самовар - так звали горячего и пузатого колхозного
бухгалтера, шарашась ночью по ней вверх-вниз, полетел ступеньки считать и
недосчитался у себя двух ребер, лежит в больнице; маленькая девчонка из
какой-то чужой деревни тоже покатилась и повредила голову. Ну так, еще бы -
привыкли ходить по ровному, надо время, чтобы отучить. Про себя Дарья сразу
решила, что, если доведется ей жить в таком дому, наверх подыматься, смерть
свою искать она не станет. А квартиры, хвастают, красивые, стены в
цветочках-лепеточках, на кухне, что в городе, не русская печь с дровами да
углями, а электрическая плита с переключателями; через стенку, чтоб на улицу
не бегать, туалет, а наверху, если кто подымется наверх, две большие комнаты
со всякими шкафчиками и дверцами для вечно праздничного проживания.
Это жилье. А рядом - тут же, во дворике, впритык к стене, огородик на
полторы сотки, на который требуется возить землю, чтобы выросло что-то,
потому что отмерен он на камнях и глине, - и это было тоже диковинно: отчего
так шиворот-навыворот - не огород на земле, а землю на огород. И что это за
огород! Полторы сотки - курам на смех! Для куриц, кстати, есть закуток, есть
закуток для свиньи, а стайки для коровы нет, и места, чтобы поставить ее,
тоже нет. Один цыган, говорят, ухитрился и где-то все-таки поставил, но
пришли из поссовета и сказали: нельзя, уберите, это вам не цыганская
вольница, а поселок городского типа, где все должно быть под одну линейку.
Про цыгана Дарья не очень верила: откуда у цыгана корова? Сроду они не
занимались этой скотиной, брезговали даже воровать ее, вечно возжались с
конями. Из цыгана скотник как из волка пастух. Но рассказывали почему-то
именно про цыгана. Когда Дарья спрашивала у Павла, правда ли, что не
позволяют делать стайки, он, морщась, с неуверенностью и недосказанностью
отмахивался:
- Позволят... Дело не в стайке...
Понятно, что пуще всего дело в сене: на новом месте ни покосов, ни
выгонов не было, и чем там кормить не только личный, но даже общественный
скот, никто толком не знал. Под поля корчевали; тайга на десятки верст гудом
гудела от машин, до угодий руки еще не дошли. Для того чтобы отучить землю
от одного и приучить к другому, требуются годы да годы. На первую зиму
можно, конечно, накосить на старых землях, и это короткое и ненадежное
"можно" больше всего расстраивало и смущало людей: на одну зиму можно, а
дальше? Что дальше? Не лучше ли попуститься сразу? И как опять же
попуститься, если привыкли к корове, в самые тяжелые годы кормились-поились
ею, и если есть все-таки это на одну зиму "можно"? Можно-то можно, но
сколько, с другой стороны, в нем всяких ям, в которые легче легкого
завалиться: как выкроить время, чтобы косить, - это ведь не колхоз, где у
каждого такая же забота и где ее понимали; как, накосивши, переплавить сено
через Ангару, пока она не разлилась, и как там поднять его в гору. А если
все же ухитришься и накосишь, переплавишь, поднимешь, привезешь - куда его
ставить? И куда опять же ставить корову? Столько всего, что поневоле
опустятся руки: пропади оно все пропадом.
Нет, этот последний, переломный год казался страшным. И особенно
страшным, несправедливым казалось то, что он, как всегда, обычным своим
порядком и обычной скоростью день за днем подвигался к тому, что будет, и
ничем это "что будет" оттянуть было нельзя. Потом, когда оно состоится,
когда очутятся они в новой жизни и определится, кем им быть - крестьянами
ли, но какими-то другими, не теперешними, или столбовыми дворянами, когда
впрягутся они в лямку этой новой жизни и потянут ее, станет, наверно, легче,
а пока все впереди пугало, все казалось чужим и непрочным, крутым, не для
всякого-каждого, вот как эти лесенки, по которым один поднимется шутя,
другой нет. Молодым проще, они вприпрыжку на одной ноге взбегут наверх -
потому-то молодые легче расставались с Матерой. Клавка Стригунова так и
говорила:
- Давно надо было утопить. Живым не пахнет... не люди, а клопы да
тараканы. Нашли где жить - середь воды... как лягушки.
И ждала, не могла дождаться часа, чтобы подпалить отцову-дедову избу и
получить за нее оставшиеся деньги. Она бы давно и подпалила и ушла не
оглянувшись, но с той и другой стороны лепились к Клавкиной постройке такие
же избы, где жили еще, не уходили люди, а огонь мог перекинуться и на них.
Поэтому Клавку удерживали, а она кляла Матеру и материнцев, которые
цеплялись за деревню, насылала на их головы все громы и молнии.
- Подожгу, - грозилась она, приезжая из совхоза. - Мое дело маленькое.
Не хочете уходить, хочете гореть - горите. А я из-за вас страдать не
собираюсь.
Тем же - как скорей получить вторую половину причитающихся за усадьбу
денег - озабочен был и Петруха, сын старухи Катерины. Но Петруху держала
другая беда. Еще два года назад какие-то люди, которые ходила по Матере и
простукивали, просматривали чуть ли не все постройки, прибили на Петрухину
избу жестяную пластинку: "Памятник деревянного зодчества. Собственность Ак.
наук". Петрухе сказали, что его избу увезут в музей, и он поначалу очень
загордился: не чью-нибудь, Петрухину избу выделили и отметили, люди станут
платить деньги, чтобы только посмотреть, что это за изба, какой редкой и
тонкой работы кружева на ее оконных наличниках, какая интересная роспись на
заборках, какие в ней полати, из каких она сложена бревен. И хоть на
мельнице и мангазее тоже висели такие же пластинки, но то мельница и
мангазея, а тут жилая изба - ну разве можно сравнивать? Пока это временная
пластинка, там, в музее, будет другая: "Изба крестьянина из Матеры Петрухи
Зотова..." - или нет: "...крестьянина из Матеры Никиты Алексеевича Зотова".
Все станут читать и завидовать Петрухе - Никите Алексеичу Зотову. При
рождении его действительно назвали и записали Никитой, а при жизни за
простоватость, разгильдяйство и никчемность перекрестили в Петруху. Теперь
никто уже и не помнил, что он Никита, родная мать и та называла Петрухой, да
и сам он только в мечтах, когда его награждали и возносили как человека
особенного, прославленного, тайком доставал и ставил в строку свое законное
имя, а в каждодневном своем житье-бытье обходился Петрухой. Но уж на
дощечке, на надписи он, как полагается, должен быть при полном величанье.
Но проходили месяцы и месяцы, люди, которые облюбовали Петрухииу избу,
не давали о себе знать, и Петруха забеспокоился. Аванс, половина компенсации
за избу, был давно прожит и пропит, для получения второй половины
требовалось, чтобы Петрухиной избы как таковой на месте не существовало.
Весь последний год Петруха писал письма и требовал, чтобы "Ак. паук" забрала
свою собственность. Никто ему не отвечал. Он уже и не рад был музею - черт с
ней, с вечной и звонкой надписью на дощечке - получить бы деньги. Петруха
после колхоза никуда не прибился и нигде не работал, сшибал копейки чем
попадя и жил с матерью впроголодь, а в это время где-то в ведомости напротив
его фамилии стояла круглая цифра - тысяча рублей, целое состояние. Дело
оставалось за небольшим - убрать избу. Не будь этой "Ак. наук", он бы мигом
убрал: Петрухина усадьба стояла наособицу, так что за соседей можно было не
тревожиться. Но "собственность Ак. наук" покуда его тоже удерживала.
Печатными буквами пробито, что не его, не Петрухина, собственность - не
напороться бы на неприятность. Вот как: изба Петрухина, а собственность не
Петрухина - поди разберись, кто ей хозяин. И ему не дают, и сами не берут.
- Они у меня дождутся, - угрожающе кивал Петруха куда-то далеко поверх
Ангары. - Дерево не железо, оно само может пыхнуть. Потом спрашивай, чья
собственность. Дождутся.
Вот они, Клавка с Петрухой, да еще, наверно, кой-кто из молодых, кто
уже уехал и не уехал, переменам были рады и не скрывали этого, остальные
боялись их, не зная, что ждет впереди. Тут все знакомо, обжито, проторено,
тут даже и смерть среди своих виделась собственными глазами ясно и просто -
как оплачут, куда отнесут, с кем рядом положат, там - полная тьма что на
этом, что на том свете. И когда приезжал ненадолго из совхоза Павел и Дарья
принималась расспрашивать ого, он отвечал неохотно и как бы виновато, словно
боясь ее испуга, того, что новое не способно вместиться в ее старые понятии.
- Баня, говоришь, на всех одна? - ахала она, пытаясь представить, что
это за баня. - Ишо не легче! На столь народу одна?.. Свою-то нельзя, ли че
ли, поставить?
- Где ее там ставить?..
- Господи! Я, кажись, грязью лутче зарасту, чем в этую оказину идти.
А тут еще одна новость: в подпольях вода. Если она есть теперь, будет и
на тот год - нынче и лето не сырое. Значит, надо поднимать подполье, коли
есть куда его поднимать, делать из него лунку с деревянным настилом. Так, на
огород в полторы сотки, пожалуй, и лунки хватит. Невелика земля - курицы
ископают, и они же приберут.
Помянешь, ох, помянешь Матеру...


6

А когда настала ночь и уснула Матера, из-под берега на мельничной
протоке выскочил маленький, чуть больше кошки, ни на какого другого зверя не
похожий зверек - Хозяин острова. Если в избах есть домовые, то на острове
должен быть и хозяин. Никто никогда его не видел, не встречал, а он здесь
знал всех и знал все, что происходило из конца в конец и из края в край на
этой отдельной, водой окруженной и из воды поднявшейся земле. На то он и был
Хозяин, чтобы все видеть, все знать и ничему не мешать. Только так еще и
можно было остаться Хозяином - чтобы никто его не встречал, никто о его
существовании не подозревал.
Еще раньше, выглядывая из норы, из своего давнего убежища на берегу
мельничной протоки, он видел, что с вечера взошли и скоро погасли звезды.
Быть может, они были где-то и теперь, потому что стекал же сверху серый
сумеречный свет и откуда-то он должен же был браться, но даже его острые
глаза не различали их. К тому же он не любил смотреть в небо, оно вводило
его в неясное, беспричинное беспокойство и пугало своей грозной
бездонностью. Пускай туда смотрят и утешаются люди, но то, что они считают
мечтами, всего лишь воспоминания, даже в самых дальних и сладких рисованных
мыслях - только воспоминания. Мечтать никому не дано.
Ночь была теплая и тихая, и, наверно, в другом месте - темная, но
здесь, под огромным надречным небом, проглядная и сквозная. Было тихо, но в
этой сонной и живой, текущей, как река, тишине легко различались и журчание
воды на верхнем, ближнем мысу, и глухой и неверный, как от ветра в деревьях,
шум переката далеко на левом чужом берегу, и редкие мгновенные всплески
запоздало играющей рыбы. Это были верхние, податливые слуху звуки, звуки
Ангары, услышав, распознав которые, можно было услышать и звуки острова:
тяжкий, натужный скрип старой лиственницы на поскотине и там же глухое
топтание пасущихся коров, сочную, сливающуюся в одно звень жвачки, а в
деревне - непрестанное шевеление всего, что живет на улице, - куриц, собак,
скотины. Но и эти звуки были для Хозяина громкими и грубыми, с особенным
удовольствием и особенным чутьем прислушивался он к тому, что происходит в
земле и возле земли: шороху мыши, выбирающейся на охоту, притаенной возне
пичуги, сидящей в гнезде на яйцах, слабым замирающим ихам качнувшейся ветки,
которая показалась ночной птице неудобной, дыханию взрастающей травы.
Выскочив из норы и прислушавшись, привычно осознав все, что творится
кругом, с той же привычной неспешностью и заботностью Хозяин повел свой путь
по острову. Он не держался одной дороги, сегодня мог бежать левой стороной,
а завтра правой, мог с половины земли, откуда-нибудь от сосновой рощи,
повернуть назад, а мог добежать до конца или даже пробраться на Подмогу и
часами оставаться там, проверяя и ее жизнь, но никогда он не пропускал
деревню. Чаще всего всякие изменения происходили в ней. И хоть
предчувствовал Хозяин, что скоро одним разом все изменится настолько, что
ему не быть Хозяином, не быть и вовсе ничем, он с этим смирился. Чему быть,
того не миновать. Еще и потому он смирился, что после него здесь не будет
никакого хозяина, не над чем станет хозяйничать. Он последний. Но пока
остров стоит, Хозяин здесь он.
Он взбежал на бугор, рядом с тем местом, где сидела днем старуха Дарья,
и, подняв голову, осмотрелся. Покойно, недвижно лежала Матера: темнели леса,
водянисто серебрилась по земле молодая трава, большими расплывчатыми пятнами
чернела деревня, где ничто не стучало и не бренчало, но словно бы
подготовлялось к стуку и бряку. Дневное тепло выстыло, и от земли вставали
прохладные, с горьковатыми протечами запахи. Откуда-то прорвался слабый и
тяжелый дых ветра, охнул и сел - как волна, втянутая в песок. Но длинней и
тревожней скрипнула старая лиственница, и ни с чего, будто спросонья, слепо
мыкнула, как мяукнула, корова. Далеко в береговых зарослях смородиновый
куст, прижатый книзу другим кустом, наконец освободился от него и,
покачиваясь, встал в рост. Хлипнула вода - или лопнул плававший с вечера
пузырек, или содрогнулась, умирая, рыба: по траве пробежала и убежала узкой
полоской незнакомая рябь, и только теперь сорвался с березы, что рядом с
лиственницей на поскотине, последний прошлогодний лист.
Хозяин направился в деревню.
Он начал ее обег, как всегда, с барака на голомыске, где жил Богодул.
Длинный и низкий, как баржа, барак давно провонял запустением и гнилью, и
присутствие Богодула ничем не помогало ему. Что наскоро ставится, скоро и
старится. В Матере были постройки, которые простояли двести и больше лет и
не потеряли вида и духа, эта едва прослужила полвека. И все потому, что не
было у нее одного хозяина, что каждый, кто жил, только прятался в ней от
холода и дождя и норовил скорей перебраться куда поприличней. Богодул тем
более не хозяин, хоть перебираться ему никуда и не придется.
Богодул спал в крайней к деревне комнате. Сквозь окно и стены доносился
его могучий, на два голоса, туда и обратно, храп, прислушавшись к которому,
Хозяин уже не в первый раз почуял: здесь, в Матере, и достанет наконец
Богодула смерть, что живет он, как и Хозяин тоже, последнее лето.
Когда-то протока тянулась тут одной прямой и ровной струей, но
постепенно своротом с носа острова натащило сюда камней, и живая, быстрая
вода отошла влево, а за мысом кисло теперь бестечье с илистым дном и
качающимися водорослями. Ниже протока поправлялась, натягиваясь во всю свою
ширь, там опять появлялся каменишник с песком и вырастал яр, на котором и
построилась деревня. Первой, еще не взобравшись на яр, словно устав и
отстав, стояла отдельно изба Петрухи Зотова. Знал Хозяин, что Петруха скоро
распорядится своей избой сам. От нее исходил тот особенный, едва уловимый
одним Хозяином, износный и горклый запах конечной судьбы, в котором нельзя
было ошибиться. Вся деревня из конца в конец курилась по ночам похожим
истанием, но у Петрухиной избы он чувствовался свежей. Чему быть, к тому
земля и молчаливые становища на ней начинают готовиться загодя.
Хозяин присел и прислонился с улицы к старому и крепкому дереву избы.
По бревнам, спускаясь вниз, потекли тукающие токи. "Ток-ток-ток, - стонала
изба, - ток... ток... ток..." Он прислушался и, послушав, крепче прижался,
успокаиваясь, к теплому дереву. Кому-то надо и начинать последнюю верность,
с кого-то надо и начинать. Все, что живет на свете, имеет один смысл - смысл
службы. И всякая служба имеет конец.
Он поднялся, отодвинулся на несколько шагов к дороге и оглянулся на
низкие, под красивыми кружевными наличниками, окна. Низкие не потому, что
осела изба, а потому, что поднялась за век ее земля. Там, за окнами, мутным
истерзанным сном спал Петруха и спала на русской печи, и среди лета грея
старые кости, мать его - Катерина. Катерина, Катерина... Кто скажет, почему
у путных людей родятся беспутные дети? Одна утеха, что годы твои на исходе.
Там, где деревня пошла сплошным порядком, Хозяин замедлил свой бег,
часто останавливаясь, принюхиваясь и прислушиваясь. Он не боялся: ни собаке,
ни кошке не дано его почуять, он не хотел пропустить то, что могло
измениться здесь со вчерашней ночи. Вчера он решился войти в деревню только
под утро, но и тогда стонали без сна и мучились старые люди, напуганные и
изнуренные содеянным на кладбище, в надежде и страхе ожидающие кары.
Сегодня, похоже, деревня успокоилась и уснула.
Спала деревня: не лаяли, как вчера, собаки, не скрипели двери и не
доносились изнутри слабые тревожные звуки. В серой темноте улицы было пусто
и спокойно. Тихо, ничем не выдавая своей жизни, стояли избы с бельмастыми
окнами, но, когда Хозяин приближался к какой из них, она отзывалась
протяжным, на свой голос, терпеливым вздохом, показывая, что все знает, все
чувствует и ко всему готова. Были среди них и нестарые, ставленные и
тридцать и двадцать лет назад, не успевшие почернеть и врасти в землю, но и
они смиренно стояли в общем ряду, ведая свою судьбу, подвигаясь к ней под
короткой летней ночью еще на один шаг. Так терпеливо и молча пойдут они до
последнего, конечного дня, показав на прощанье, сколько в них было тепла и
солнца, потому что огонь - это и есть впитанное и сбереженное впрок солнце,
которое насильно изымается из плоти.
Ночь нарастала, но была по-прежнему мерклой, без теней. От близкой воды
волнами доносило стоялую сырость, а когда опадали эти волны, вставал сильный
сухой запах запустения и гнили. Подбегая к постройкам, Хозяин чувствовал,
как истывает из дерева тепло, набранное за день, но сегодня оно было
сдержанней и слабей, - верно, солнце завтра не выйдет.
Спала Матера-деревня. Старухам снились сухие тревожные сны, которые
слетали к ним уже не по первой очереди, но старухи о том не знали. Только
ночами, отчалив от твердого берега, сносятся живые с мертвыми, - приходят к
ним мертвые в плоти и слове и спрашивают правду, чтобы передать ее еще
дальше, тем, кого помнили они. И много что в беспамятстве и освобожденности
говорят живые, но, проснувшись, не помнят и ищут последним зряшным видениям
случайные отгадки.
Сейчас эти сны бледно вспыхивали за окнами, как дальние-предальние
зарницы, и уже по одним этим отсветам можно было понять, где есть люди и где
их нет. Никто в эту ночь не миновал снов: тяжко жалобились, рассказывая о
последних днях, старухи.
Обежав из конца в конец деревню, Хозяин повернул за улицей влево к
высокому над рекой голому берегу. Здесь было видней, в распахнутом просторе
слоисто мерцали темные дали; стеклянно взблескивала и стеклянно же
позванивала на нижнем перекате вода. Со струнным, протяжным шуршанием
катилась Ангара; посреди острова шуршание расходилось на две струны, которые
провешивались над водой, пока оно опять не смыкалось в одно. Хозяин любил
прислушиваться к этому нутряному, струйному звучанию текущей реки, которое
днем за посторонними шумами пригасало, а ночью становилось чище и ясней. Оно
возносило его к вечности, к раз и навсегда заведенному порядку, но Хозяин
знал, что скоро оно оборвется и будет здесь, над заглохшей водой, гудеть
только ветер. Вспомнив об этом, Хозяин повернул в глубь острова.
Ночь будто остановилась и не стекала уже поперек Ангары в свою закатную
сторону, а набравшись до краев, творила над Матерой слепое осторожное
кружение. Слепо тыкался то с одной, то с другой стороны ветерок и, не
натянувшись, засыпая на ходу, опадал и застревал в траве. Трава была
влажной, пахучей, и по ней Хозяин определил, что завтра к середине дня
прольется недолгий дождь.
Остров продолжал жить своей обычной и урочной жизнью: поднимались хлеба
и травы, вытягивались в земле корни и отрастали на деревьях листья; пахло
отцветающей черемухой и влажным зноем зелени; шепотливо клонились к воде по
правому берегу кусты; вели охоту ночные зверьки и птицы.
Остров собирался жить долго.


7

И дни наступили длинные, пологие, ни конца, ни края, а все равно срок,
назначенный дедом Егором для отъезда, подступил так скоро, что и правда не
успели оглянуться, когда и куда проскочили последние две недели. И то уж
Настасья после Троицы потянула три дня - кончились и они...
Уезжать пало на среду. Никакой, поди, разницы, когда уезжать, но
верилось почему-то, что лучше это сделать в середине недели, чтобы какой-то
чудесной судьбой прибило когда-нибудь обратно, к этому же берегу. Настасья
больше любила четверг, он казался удачливей, но от четверга было ближе к
концу недели, а значит, к другому берегу, к другой жизни, откуда трудней
добираться.
Всю ночь Настасья не спала, жгла огонь - электричество в Матере
отключили еще весной, машину, которая гнала его, куда-то увезли, и материнцы
опять перешли на керосин. Да и как было спать в последнюю ночь, где взять
для такого сна покою? Где взять недуми, нежити, чтобы уснуть? То и дело она
спохватывалась, что забыла одно, другое, бросалась искать и не находила, с
причитаньями обшаривала на десять раз углы, обыскивала сени и кладовку, шла
со свечкой в амбар, развязывала и разваливала наготовленные уже узлы,
натыкалась наконец на потерю и тут же хваталась другую. Если даже ничего не
теряла, все равно ходила и искала, боясь оставить то, без чего не обойтись.
В избе было пусто и гулко. Настасьино топтание, как по жести, отдавалось в
стенах, жалобно позванивали от шагов не прикрытые ставнями окошки. А тоже:
ставни не закрывали, чтобы не пролежать, не прозевать свет, чтобы, значит,
не опоздниться. Где там пролежать! Давно кануло то время, когда просыпали, а
что говорить про эту ночь!
Посреди бестолковой суеты не один раз замирала Настасья: где она -
дома, не дома? Голые стены, на которых белеют пятна от снятых рамок с
фотографиями, а и межоконье - большой круг от зеркала; голые заборки, голый
пол, раскрытые двери, надпечье, откуда сняли занавески; пустые вешалки,
пустые углы - кругом пусто, голо, отказно. Посреди прихожей разбойной горой
громоздятся большой кованый сундук и рядом три узла, куда столкано все
добро. Только на окнах остались занавески. Поначалу Настасья сняла и их, но
посмотрела, как окончательно оголилась и остыдилась изба, и не вынесла,
повесила обратно. Потом достала старенький половик и тоже вернула на прежнее
место у порога с ласковым приговором: "Тебе ли, родненький, в город ехать,
жизню менять? Оставайся, где лежал, дома оставайся. Тебе уж не мы с Егором
нужны, тебе чтоб под своим порогом находиться. Это уж так. И находись, никто
тут тебя не тронет. Будешь как на пензии". После этого она стала
наговаривать чуть не всему, к чему прикасалась. "А ты поедем, поедем, не
прячься. Тебя я не оставлю, без тебя я как без рук. И не просись, не
оставлю. Это так я бы и сама осталась, а нельзя". "Ой, а про тебя совсем
забыла. Ты тоже полезай, тут место есть. Полезай, полезай". "Я бы рада, а
как? Как я тебя возьму? Оно хорошо бы взять, дак не выйдет. Оставайся - че ж
делать! Я приеду - мы с тобой ишо повидимся".
В сентябре Настасья собиралась приехать копать картошку
Дед Егор подозрительно посматривал на старуху: с Троицы она не выродила
ни слезинки, будто и верно поняла наконец - все равно ехать, повороту не
будет, хоть плачь, хоть не плачь. А до того все ходила с мокрыми глазами,
все всхлипывала, и чем ближе к отъезду, тем больше. Остановится среди дела и
смотрит, уставится на Егора - он обернется, а она:
- Может, не поедем, Егор? Может, здесь останемся? Взяли бы и
остались...
- Тьфу ты, окаянная! - бесился он. - Сколева тебе одно по одному
тростить?! Кому мы тутака нужны?! Кому?
- А как мы там будем?.. - И в слезы. Через час, другой то же самое
сначала.
Неделю назад причалил первый в нынешнее лето плавларек, снабжающий
бакенщиков; дед Егор услыхал и сбегал, взял махорки и две бутылки красного,
некрепкого. Одну откупорили в праздник. Сидели вдвоем - вся семья. Дед Егор
вообще в последнее время, словно стараясь заранее отвыкнуть потихоньку от
Матеры и привыкнуть к одиночеству, стал чураться людей - все дома да дома.
Настасья выпила, размякла, что-то в ее бедовой голове сдвинулось - она
сказала:
- А мы с тобой, Егор, так друг возле дружки и там будем. Че ж теперь...
куды денешься?
- Давно пора скумекать, - обрадовался он, не особенно доверяя
настроению старухи, гадая, надолго ли ее понятие.
- Ребят потеряли... где их теперь взять? - продолжала она с раздумчивой
покорностью. - А мы вдвоем... может, ниче... Там, поди, тоже люди. Ну и че
што незнакомые? Сознакомимся. А нет - вдвоем будем. Че ж теперь?.. Ты не
плачь, Егор...
С этим он смирился: лишь бы полегче уехать. И вот с того случая от слез
как отрубило. Только временами, когда Настасье становилось невмочь, она
поднимала на старика свое большое отечное лицо и, прикусывая непослушную,
прыгающую нижнюю губу, повторяла:
- Ты не плачь, Егор. Че ж теперь... Может, ниче...
Отошла последняя ночь в Матере, встало последнее утро. Только перед
светом, когда прикрикнул на нее Егор, наскоро приклонилась Настасья,
подстелив фуфайчонку на сундук, и, не достав до сна, даже не омывшись им,
тут же поднялась. Егор еще лежал. Настасья вышла на улицу, постояла на
крыльце, греясь под только что выехавшим солнцем и осматриваясь кругом, видя
перед собой свою Матеру, деревню и остров, потом, вздохнув, подумав, набрала
беремя дров, вернулась и затопила русскую печку. Егор услышал и заворчал:
- Ты никак, старая, совсем рехнулась?
- Нет, Егор, надо напоследок протопить, - торопливо возразила она. -
Пушай тепло останется. Покамест шельшевель, она прогорит. Долго ли ей? Это
уж так. Как холодную печку после себя оставлять - ты че, Егор?!
И протопила, согрела последнюю еду, замела угли в загнеток.
День направлялся на славу; в добрый день выпало старикам уезжать с
Матеры. Ни соринки, ни хмуринки в огромном, ярко-сухом небе; солнце звонкое,
жаркое. Для порядка пробежался верховик и, не успев поднять волну, затих,
сморенный покоем; течение на реке смялось и сразу разгладилось. Под звонким,
ярким солнцем с раннего утра все кругом звенело и сияло, всякая малость
выступила на вид, раскинулась не таясь. Пышно, богато было на материнской
земле - в лесах, полях, на берегах, буйной зеленью горел остров, полной
статью катилась Ангара. Жить бы да жить в эту пору, поправлять, окрест
глядючи, душу, прикидывать урожай - хлеба, огородной большой и малой
разности, ягод, грибов, всякой дикой пригодной всячины. Ждать сенокоса,
затем уборки, потихоньку готовиться к ним и потихоньку же рыбачить,
поднимать до страдованья, не надсажаясь, подступающую день ото дня работу -
так, выходит, и жили многие годы и не знали, что это была за жизнь.
Попили чаю: Настасья в последний раз согрела самовар. Но чай вышел
скорый, без удовольствия, потому что торопились, рассиживаться было некогда.
Настасья вылила остатки кипятку, вытряхнула угли и поставила приготовленный
в дорогу самовар на пол возле двери, поближе к выходу. Егор выкатил из-под
навеса тележку; взялись за сундук, потужились, попыжились и оставили - не
поднять. Дед Егор, растерянный и обозленный - тут ладно, тут кто-нибудь
поможет, а что там с ним делать? - в сердцах приказал освободить стол, хотя
поначалу собирался везти его в последнюю очередь. Кроме стола, из обстановки
брали с собой еще разборную железную кровать с панцирной сеткой, две
табуретки и посудный шкафчик. Курятник, лавки, топчан, еще один стол,
русская печка, подполье, двери оставались. Много чего оставалось в амбарах,
во дворе, в завозне, погребе, стайках, на сеновале, в сенях, на полатях - и
все такое, что перешло еще от отцов и дедов, что позарез нужно было каждую
минуту здесь и что там сразу оказывалось без надобности. Ухваты,
сковородник, квашня, мутовки, чугуны, туеса, кринки, ушаты, кадки, лагуны,
щипцы, кросна... А еще: вилы, лопаты, грабли, пилы, топоры (из четырех
топоров брали только один), точило, железная печка, тележка, санки... А еще:
капканы, петли, плетеные морды, лыжи, другие охотничьи и рыбачьи спасти,
всякий мастеровой инструмент. Что перебирать все это, что сердце казнить! И
никому не продать, не отдашь, у всякого та же беда: куда девать свое?
Бросать жалко, а в новые хоромы со старым скарбом не влезешь, да и без
надобности он там. Настасья за все хваталась, все тащила и багажную кучу -
дед Егор кричал:
- Куды? Куды? Мать-перемать.
- Нет, Егор, ты погляди: совсем доброе корыто. Как новое ишо. В ем воду
можно держать.
- Брось, где лежало, и боле не касайся. Воду держать... На што тебе ее
держать?
Но сам он взял с собой и ружье, старое, тульское, шестнадцатого
калибра, и весь, какой был, припас к нему, хотя тоже сомнительно, чтобы
ружье в его годы в большом городе пригодилось. Но ружье есть ружье, это не
корыто, с ним расстаться он ни за какие пряники бы не смог. Настасья в свой
черед не захотела оставить прялку. Увидев ее у старухи в руках, дед Егор
закричал опять: "Куды?", но Настасья решительно отказала:
- Нет, Егор... кудельку когды потянуть, как без прялки?
- Тьфу ты, окаянная! Твоя куделька что на прялке, что под прялкой
теперечи одинакая. Где ты ее возьмешь?
- Нет, Егор... - уперлась и отстояла прялку.
Она пристроила ее рядом со столом в первый же рейс, сверху придавила
узлом. Дед Егор покатил тележку на берег, где стояла взятая у бакенщика
большая, под груз, лодка. На ней и предстояло старикам сплавиться в
Подволочную на пристань, куда вечером подойдет пароход, и дальше, оставив
лодку у тамошнего бакенщика, двигаться на пароходе. Павел Пинигин, Дарьин
сын, предлагал деду Егору на буксире домчать его, чтобы не грестись, до
пристани своей моторкой, но дед отказался:
- Через Ангару, так и быть, перетяни, а тамака своим ходом. Куды нам
торопиться? До пароходу помаленьку сползем. Хучь Ангару в остатный раз
поглядеть.
Только он укатил с тележкой, пришла Дарья. Она постояла в ограде, к
чему-то с жалостью прислушиваясь и присматриваясь, поднялась на крыльцо и
осторожно потянула на себя дверь.
- Настасья! - позвала она, не зная, дома та или нет.
- Ниче, ниче, Дарья, - отозвалась Настасья. - Ты заходи. Мы с Егором
поедем. Люди живут...
- Собралися? - спросила Дарья, входя.
- Ага. А Егор пла-ачет, плачет, не хочет ехать. Я говорю: "Ты не плачь,
Егор, не плачь..." - Она задержала на Дарье глаза, будто только теперь
узнала ее, и, издрогнув, умолкла - пришла, значит, в полную память. - Ниче,
Дарья, - виноватым шепотом сказала она. - Ты видишь... это уж так... - и
показала на узлы на полу, на голые стены, давая понять, что и рада бы
держаться в уме, да не может. И жалобно попросила: - Ты уж, Дарья, не
поминай меня сильно худо...
- И ты меня... - дрогнувшим голосом, промокая платком с головы глаза,
повинилась Дарья за свою долгую жизнь рядом с Настасьей.
- Помнишь, у нас ребяты были?
- Как не помню?!.
- А где их тепери взять? Одне. Я говорю Егору: "Поедем, Егор, нечего
ждать, поедем", а он...
Она осеклась, бессильно опустилась на лавку. Дарья подошла и присела
рядом. Сидеть в пустой, разоренной избе было неудобно - виновно и горько
было сидеть в избе, которую оставляли на смерть. И пособить нельзя, нет
такой помощи, чтобы пособить, и видеть невыносимо, как слепнут стены и в
окна льется уже никому не нужный свет.
Настасья вспомнила:
- Че я хотела тебя просить, Дарья. Едва не забыла. Возьми к себе нашу
Нюню. Возьми, Дарья.
- Какую ишо Нюню?
- Кошку нашу. Помнишь нашу кошку?
- Ну.
- Она щас куды-то убежала. Как стали собираться, убежала и не идет.
Возьми ее, покорми до меня.
- Дак у меня своих дне. Анфиза тоже подкинула - уезжала. Куды я с имя?
- Нет, Дарья, Нюню надо взять, - заволновалась Настасья. - Нюня -
лаская кошечка, такой у тебя нету. Я ее с собой хотела, я бы ни в жисть ее
не оставила, а Егор говорит: на пароход не пустют. А ну как взаправду не
пустют - пропадет Нюня. Тебе с ей никакой заботушки, она ниче и не ест, рази
капельку когды бросишь...
- Господи... с Нюней со своей... Попадется на глаза - возьму, не
попадется - как хочет. Я за ей по острову бегать не буду.
- Нет, Дарья, она сама. Она все сама. Такая понятная кошечка. А
посмотришь на ее, и меня помянешь. Она как памятка моя останется. А я
приеду, я назадь ее... Ее вот только без меня поддержать, чтоб с голоду не
околела.
- Ты-то правду приедешь?
- Дак а мы без картофки-то как будем? А ну ежли зиму ишо придется не
помереть - как без картофки? - Казалось, Настасья говорила это кому-то
другому - Дарье она сказала, потеряв голос до стона: - Ой, да какую там
зиму! Ни дня одного я не вижу напереди. Ой, Дарья, в чем мы виноватые?
Вернулся, громыхая тележкой, дед Егор, и старухи поднялись. Снова
взялись за сундук, теперь уже в три силы, и снова опустили - не те силы.
Пришлось Дарье крикнуть Павла. Он пришел, с удивлением покосился на
оказину-сундук, не приспособленный для дорог, изготовленный в старину на
веки вечные стоять без движения на одном месте, но промолчал, не сказал о
том старикам. Лишь после, когда с трудом втащили его на тележку и подвязали,
посоветовал:
- Ты, дядя Егор, в Подволочную приплывешь, сразу к Мишке иди. Не
вздумай один пыжиться.
- Куды один... - махнул дед рукой. - Через грыжу не взять. Понапихала,
дурная голова. - Дед Егор хотел свалить вину за сундук на Настасью.
- Ниче, Егор, ниче, - не расслышала она, кивая чему-то своей большой
головой и попутно озираясь кругом, словно все еще что-то разыскивая.
Сундук повез Павел; дед Егор шел сбоку и придерживал его, чтоб не
свалился, за медное крученое кольцо. Павел же помог перевезти остальное и
сгрузить все в лодку, потом вывел лодку на воду, проверяя запас в бортах, -
его было достаточно. Прикатили обратно тележку, дед Егор поставил ее под
навес, осторожно опустив оглобли на землю, но, подумав, зачем-то поднял их и
уткнул в стену.
По двору, наговаривая, ходили курицы, проданные Вере Носаревой. Трех
куриц зарубили - двух съели раньше, одну сварили в дорогу, и четырех живым
пером за десять рублей купила Вера. А они, бестолковые, сюда, в свой двор,
не понимают, что теперь он чужой и мертвый. Телку за 130 рублей сдали в
совхоз - разбогатели - куда с добром! Но телка паслась на Подмоге - хорошо
хоть ее не увидать. И все. А было какое-то хозяйство, жизнь прожили не без
рук - все поместилось в лодку. Пойди и оно прахом, одна дорога.
Народу в избе прибавилось, подошли Катерина и Сима с ребятенком. Сидели
молча, подавленно, растеряв все слова, и только водили глазами за Настасьей,
которая продолжала тыкаться из угла в угол, будто все искала и не могла
отыскать себя - ту, что должна уезжать. Когда дед Егор с Павлом вошли,
старухи испуганно вздрогнули и замерли, приготовившись к последней команде.
Но дед Егор достал вторую бутылку купленного в плавларьке вина, они с Павлом
вынесли из кути и подставили к скамейке стол, и старухи обрадованно, что еще
не подниматься, зашевелились, завздыхали. А больше всех обрадовалась
Настасья, она повеселела, хохотнув, и принялась рассказывать, как топилась
сегодня в последний раз русская печка.
Стаканов было только два; первыми подняли их Павел и дед Егор.
- Отчальную, что ли? - неуверенно спросил Павел.
Нужно было сказать что-то еще, и он добавил: - Живите долго, дядя Егор,
тетка Настасья.
- Заживе-е-ом! - Дед Егор придавил слово так, что оно пискнуло.
Павел выпил и ушел собираться. Старухи опять умолкли, припивая вино
маленькими глоточками, как чай, морщась и страдая от него, перебивая этим
страданием другое. Дед Егор тоже поднялся, закурил под взглядами старух и,
выходя, предупредил:
- Недолго, суседки. Надоть трогаться.
Старухи засморкались, заговорили, все сразу винясь перед Настасьей, а в
чем винились, в чем оправдывались, не знали - тем более этот незнамый грех
нуждался в облегчении. Настасья, не слыша и не понимая, соглашалась; если уж
понесло, потащило куда-то - что камешки на берегу считать: они на берегу.
- Самовар-то с собой берешь? - спросила Сима, показывая на вычищенный,
празднично сияющий у порога самовар.
- А как? - закивала Настасья. - Не задавит. Я его Егору не дала везти,
на руках понесу. А заворачивать из дому нельзя, в лодке заверну.
- Пошто нельзя? - О чем-то надо было говорить - говорили.
- Чтоб видел, куда ворочаться. Примета такая.
- Нам тепери ни одна примета не подойдет, - отказала Дарья. - Мы для их
люди негодные. А от догадался бы, правда что, кто самовар хошь одной в гроб
положить. Как мы там без самовара останемся?
- Там-то он нашто тебе?
- Чай пить, - нашто ишо?
- А мы с Егором поедем, - сказала Настасья, перебивая этот пустой, по
ее понятию, разговор. - Может, ниче... Счас и поедем, все уж на берег
свезли.
И, будто подслушав, поймав момент, застучал в окошко дед Егор, показал,
что пора трогаться.
- Вот, поехали, - обрадованно всполошилась Настасья и первой выскочила
из-за стола. - Я говорела... Идем, идем, Егор! - крикнула она, как-то сразу
вдруг переменившись, чего-то испугавшись. - Погоди меня, Егор, не уходи.
Она подхватила самовар и кинулась к дверям, оборачиваясь на старух, с
молчаливой мольбой подгоняя их. Дарья, поднявшись, степенно перекрестилась
на пустой угол, вслед за ней, прощаясь, перекрестилась туда же Катерина.
Они, задерживаясь, ждали чего-то от Настасьи, какого-то положенного в таких
случаях действа, но она, вконец потерявшись, ничего не помнила и ничего не
сделала. На крыльце она опустила самовар на его место у стены - где он
всегда закипал, и, когда выбрались из избы старухи, торопясь, долго не
попадая ключом в гнездо, замкнула дверь на висячий замок. Она обернулась -
Егор выходил уже из ворот - и закричала что было мочи:
-- Его-ор!
Он запнулся.
- Егор, ключ куды?
- В Ангару, - сплюнул дед Егор.
И, больше уже не задерживаясь, зашагал в заулок, переставляя ноги с тем
вниманием, когда готовят и помнят каждый свой шаг. Настасья непонимающе,
жалобно скосив лицо, смотрела ему вслед.
- Давай сюды, - прикрывая платком рот, чтоб не разрыдаться, Дарья взяла
у нее ключ, зажала его в кулаке. - Пущай у меня будет. Я тут буду заходить,
доглядывать.
- Ворота закрывай, - не забыла Настасья; она словно бы улыбалась или
усмехалась, лицо ее, забытое, оставленное без внимания, провисало то в одну,
то в другую сторону. - А то скот наберется, напакостит. Это уж так.
- Мне тут рядом. Кажин день буду смотреть. Ты об этим не думай.
- А мы с Егором поедем...
...Утро поднялось уже высоко, но было еще утро, когда Настасья с Егором
отплывали с Матеры. Вовсю разгорелось солнце, выцвела зелень на острову,
сквозь воду сочно сияли на дне камни. Горячими, сверкающими полосами
вспыхивала, играя, Ангара, в них со свистом бросались с лету и терялись в
искрении стрижи. Там, где течение было чистым, высокое яркое небо уходило
глубоко под воду, и Ангара, позванивая, как бы летела в воздухе.
Лодка с грузом стояла у мостков, с которых брали воду. Старухи вслед за
Настасьей спустились на каменишник, и деревню из-под высокого яра стало не
видно. И не слышно стало Матеру рядом с Ангарой. Настасья пристроила самовар
в носу лодки и вернулась к старухам прощаться. Они всхлипывали, уже не
сдерживаясь. Испуганный их слезами, громко плакал Симин мальчишка. Настасья
по очереди подавала старухам руку - по-другому прощаться она не умела - и,
тряся головой, повторяла:
- Ниче, ниче... может, ниче...
Дед Егор поторопил ее.
Глядя под ноги и махая, как отмахиваясь, вытянутой назад рукой, она
взошла на мостки, еще раз быстро оглянулась и переступила в лодку.
- А Егор пла-ачет, плачет... - начала она, показывая на старика, и
умолкла. Дед Егор повернулся лицом к берегу и трижды - направо, налево и
прямо - поясно поклонился Матере. Потом быстро оттолкнул лодку и перевалился
в нее.
- Настасья! Настасья! - кричали старухи.
- Ниче, ниче, - стоя в рост в лодке и обирая руками слезы, бормотала
Настасья. И вдруг, как надломившись, упала на узлы и завыла.
Дед Егор торопливо отпихивался веслом от берега. Там, на глубокой воде,
их ждал в моторке Павел. Когда течение подхватило лодку, дед Егор перебросил
ему буксир; Павел завел мотор - лодку со стариками дернуло и потащило - все
быстрей и быстрей, все дальше и дальше вниз по Ангаре.
Ненадолго еще раз открылась на повороте Матера-деревня и тут же
скрылась.


8

Подступила и эта ночь, первая жаркая и яркая на Матере. Потом их будет
много, в сентябре, ближе к концу, запылают ночи одна за другой, и далеко по
сторонам озарится Ангара, провожаемая огромными, будто в честь ее нарочно
запаленными, огнями. Но эта ночь была первой, и вышла она на Матере задолго
вперед остальных.
В эту ночь горела Петрухина изба. Петруха, бывший от начала до конца
тут же и догадавшийся, несмотря на суматоху, засечь время, доводил затем до
сведения материнцев, что хорошая, сухая, выстоявшаяся изба горит два часа. В
деревне мало кто сомневался, что вспыхнула она не по какой другой причине,
как по исполнению его собственного желания. Перед тем Петруха куда-то ездил,
что-то вынюхивал и, воротясь, приказал матери, старухе Катерине,
перевозиться: будто не сегодня-завтра нагрянет за избой музей. Перевозить
было особенно нечего. Петруха был из тех богатеев, кому как в баню идти, так
и переезжать. Корову продали еще два года назад, последнюю живность,
подростка поросенка, закололи в апреле, когда стол опустел подчистую;
старуха Катерина собрала свои немудрящие пожитки и в руках перенесла их к
Дарье. Как раз в день перед пожаром и перенесла: Петруха пьяный настоял,
выжил чуть не силой, и Катерина от греха подальше, чтоб не скандалить с ним,
убралась. Дарья звала ее к себе еще раньше, уговаривая, что вдвоем им легче
будет коротать оставшиеся на Матере дни. Оно и верно, веселей, так и так
днями старухи сбивались в кучу вокруг Дарьи. Дарья жила тем же страхом, что
и другие, но жила уверенней и серьезней, с нею считался сын, человек не
последний в совхозе, ей было куда приклонить голову после затона, и даже с
выбором: захочет - поедет в одну сторону, захочет - в другую; а кроме того,
Дарья имела характер, который с годами не измяк, не повредился, и при случае
умела постоять не только за себя. В каждом нашем поселенье всегда были и
есть еще одна, а то и две старухи с характером, под защиту которого
стягиваются слабые и страдальные; и обязательно: отживет, отойдет в смерть
одна такая старуха, место ее тут же займет другая, подоспевшая к тому
времени к старости и утвердившаяся среди других своим строгим и справедливым
характером. В том особенном положении, в каком оказалась Матера, Дарья ничем
не могла помочь старухам, но они шли к ней, собираясь вместе, чтобы рядом с
Дарьей и себя почувствовать тоже смелей и надежней. Известно же, что на миру
и смерть красна, а предложи им кто смерть всем в одночасье, друг возле
друга, едва ли хоть одна отошла бы задуматься - с последней радостью они бы
согласились.
Под эту ночь Матера утихомирилась рано. Поздние дела случаются обычно у
молодых, а их в Матере, кроме набежников из совхоза, не осталось. Легли еще
при свете, когда он затихал и замирал, скатываясь за Ангару, куда ушло
солнце. Теперь и время наступило непутевое, не как у нормальных людей: с
одной стороны, охота задержать лето и оттянуть то небывалое-неживалое, что
готовилось, а с другой - не терпелось, чтобы поскорей чем-нибудь кончилась
эта тягомотина, когда не дома и не в гостях, то ли живешь, то ли снишься
себе в долгом недобром сне. Легли, как обычно, рано; Катерина впервые
уходила из дому и, хоть давно приготовилась, настроилась на уход и этот
малый, перед большим, переезд тоже загодя предчувствовала, но было ей
донельзя горько и тошно, всякое слово казалось неуместным и ненужным. Дарья,
понимая ее, не лезла с разговором; под вечер приходил Богодул, но с ним тоже
не разбеседуешься, потыркали, помыркали, чтоб совсем не молчать, и Дарья
спровадила старика. Себе она постелила на русской печке, там она больше
всего и спала и зимой и летом, влезая на печку через голбец, а Катерина
устроилась на топчане в переднем углу. Для Павла, когда он будет приезжать,
оставалась деревянная кровать.
Легли и затихли. Катерина не знала, уснула она или, молясь ненадежными
мыслями, только еще подбиралась ко сну, когда в окно забарабанили - сначала
в окно и тут же в дверь, и Богодул за дверью (все недобрые вести приносил
Богодул) сипло и раскатисто закричал:
- Катер-рина! - Обычная очередь мата, без которого не смыкались у него
вместе два нормальных слова. - Катер-рина, горишь! Кур-рва! Петр-руха!
Старухи вскочили. В двух окнах, выходящих на верхний край Матеры,
плясали огненные сполохи, огонь казался настолько близким, что Дарья со сна
перепугалась первым страхом:
- Господи! Мы, ли че ли?!
Что к чему, Катерина разобрала сразу. И, путаясь в одежонке,
вскрикивала запальчиво и слабо, будто билась лбом о стенку:
- Ну, бесовый! Ну, бесовый! Как знала! Как знала! Царица небесная! -
Подхватилась и со всех своих ног кинулась туда - домой, что еще только
вечером было ее домом. Богодул, заторопившийся было за ней, с полдороги
переиначил и повернул на нижний край добуживать деревню.
Когда Катерина подбежала, изба полыхала вовсю. Не было никакой
возможности отбить ее от огня, да и не было в этом нужды. Один Петруха
метался среди молча стоящих, неотрывно глядящих на огонь людей и пытался
рассказать, как он чуть не сгорел, как в последний момент проснулся "от дыма
в легких и от жара в волосах - волоса аж потрескивали". "А то бы хана, -
повторял он с усмешкой. - Ижжарился бы без остатку, и не нашли бы, где че у
меня было", - и, присаживая голову, заглядывал в глаза: верят, не верят? От
него, как от чумного, отодвигались, но Петруха особенно и не рассчитывал на
веру, он знал Матеру, знал, что и его знают как облупленного, а потому
допускал и свою невольную вину. "Я вечером печку топил и лег спать, - лез он
с никому не нужными объяснениями. - Может, уголь какой холерный выскочил,
натворил делов", - и опять принимался рассказывать, как он спасся. Для него
только это и было важно - что он сам мог сгореть и лишь чудом уцелел, он так
уверился в этом, что, рассказывая, добивался у себя слезы и дрожи в голосе -
того, что требовалось для правды. Про печку и уголь он здесь же и забывал и
грозил: "Узнать бы, какая падла чиркнула, я бы..." - и точил кулаки,
пристукивая ими один о другой, как точат ножи. Или он опьянел от пожара, или
с вечера еще не просох окончательно, но казался Петруха нетрезвым и
пошатывался, оступался; лохматый и грязный, был он в майке, одна лямка
которой сползла с плеча, и в сапогах - обуться все-таки успел старательно. К
тому же Петруха успел кое-что и выбросить из огня: на земле валялось ватное
лоскутное одеяло, старая дошонка и "подгорна" - гармошка, которая в
Петрухиных руках знала только: "Ты Подгорна, ты Подгорна, широкая улица, по
тебе никто не ходит - ни петух, ни курица..." Петруха все хватался за нее и
все переносил с места на место, подальше от жара; люди тоже отступали, когда
припекало, но не расходились и не сводили с огня тревожных, пытающихся
что-то рассмотреть и понять глаз.
Тут была вся оставшаяся живая деревня, даже ребятишки. Но и они не
гомонили, как обычно; стояли завороженные и подавленные страшной силой огня.
Старухи с суровыми и скорбными лицами держались не вместе, а кто где - с
какой стороны подбежала каждая и уперлась перед жаром. Как никогда,
неподвижные лица их при свете огня казались слепленными, восковыми; длинные
уродливые тени подпрыгивали и извивались. Катерина, прибежав, закричала,
заголосила, протягивая руки к горящей избе, в рыданиях наклоняясь, кланяясь
в ее сторону - на нее оглянулись, узнавая, кто она и почему имеет право
кричать, узнали, молча пожалели и опять в мертвом раздумье уставились на
огонь. Из темноты вынырнула Дарья и встала рядом с Катериной - и остальным
сделалось спокойней, что Дарья там, рядом, что она, понадобится если,
удержит около себя Катерину и что они, стало быть, могут оставаться на своих
местах. Но и Катерина, поддаваясь этому жуткому и внимательному молчанию
людей, вскоре тоже умолкла, подняла глаза и не убирала их больше с того, что
с малых лет было ее домом.
Люди забыли, что каждый из них не один, потеряли друг друга, и не было
сейчас друг в друге надобности. Всегда так: при неприятном, постыдном
событии, сколько бы много ни было имеете народу, каждый старается, никого не
замечая, оставаться один - легче затем освободиться от стыда. В душе им было
нехорошо, неловко, что стоят они без движения, что они и не пытались совсем,
когда еще можно было, спасти избу, - не к чему было пытаться. То же самое
будет и с другими избами - скоро уж - Петрухина первая. И они смотрели,
смотрели, ничего не пропуская, как это есть, чтобы знать, как это будет, -
так человек с исступленным вниманием вонзается глазами в мертвого, пытаясь
заранее представить в том же положении, которого ему не миновать, себя.
Настолько ярко, безо всяких помех, осветилась этим огнем судьба каждого
из них, та не делимая уже ни с кем, у близкого края остановившаяся судьба,
что и не верилось в людей рядом, - будто было это давным-давно.
Пламя уже охватило всю избу и взвивалось высоко вверх, горело сильно и
ровно, и горело, раскалившись от жара, сплошным огнем все - стены, крыша,
сени, стреляло головешками, искрило, заставляя людей спячиваться; лопались и
плавились стекла; изнутри хлестким взмахом, точно плескал кто бензином, с
фуканьем выметывались длинные буйные языки. Пылало так, что не видно было
неба. Далеко кругом озарено было этим жарким недобрым сиянием - в нем
светились ближние, начинающиеся улицей, избы и тоже как горели, охваченные
мечущимися по дереву бликами; им озарялась Ангара под берегом, и там, где
она озарялась, зияла открытой раной с пульсирующей плотью; бугор за дорогой,
который то выхватывало из темноты, то снова задвигало в нее прыгающим
сиянием, казался бурым, опаленным. За пылающими стенами что-то обваливалось
и стучало, как от взрывов; в окна выбрасывало раскаленные угли; высоко
поднимались и отлетали, теряясь в звездах, искры; полымя наверху шипело,
переходя в слабый дым. Тесина на крыше вдруг поднялась в огне стоймя и,
черная, угольная, но все же горящая, загнулась в сторону деревни - там, там
быть пожарам, туда смотрите. И почти в тот же миг кровля рухнула, огонь
опал, покатились верхние горящие венцы - люди вскрикнули и отскочили.
Катерина снова заплакала навзрыд, невидяще кланяясь поверженной избе,
которую ненадолго окутало дымом, пока передохнуло, отдыхиваясь и
отрыгиваясь, и с новой силой направилось пламя, из которого частями
выхватывалась, будто плясала, русская печка. Огонь полез по забору во двор,
но и тут не захотели его остановить - к чему двор без избы? Кто станет
спасать ноги, оставшись без головы?
Когда верх избы рухнул и не стало избы, внимание людей к огню ослабло.
По какому-то точно наущению они оглянулись на Петруху. Они оглянулись и на
Катерину, которая всхлипывала, пожалели ее уже большей жалостью, но на
Петрухе они задержали глаза. Как он? Что он делает? Что испытывает теперь?
Доволен или испуган? Петруха стоял, теребя руками голую грудь и неспокойно
подергивая головой; пытливые взгляды людей обозлили его. Его давно уже, с
той поры как прибежала мать, терзало, что она не подошла к нему, не спросила
и не обругала, не пристыдила, она будто совсем забыла о нем, отказалась от
него, поэтому Петруху подмывало подойти самому и напомнить, что он здесь,
посмотреть, как поведет себя мать. И теперь, обозлившись, он решился и,
подойдя, сказал - да такое и так нахально, грубо, что и сам испугался:
- Мать, дай закурить.
Она непонимающе и все еще всхлипывая, подняла на него лицо.
- Ты же нюхаешь табак, я знаю. У тебя должон быть, - не остановился
Петруха. Дарья расслышала.
- Я те щас закурю! - негромко, во напористо, властно пригрозила она. -
Я те щас головешкой в рожу закурю! Я тя, зажигателя, щас подведу и дам
понюхать, чем там пахнет. Он ишо над матерью изгаляться, ишо мало ему! А ну
уметайся отсель, покуль я за тя не взялась!
- Хек! - только и нашелся ответить Петруха и отступил в темноту.
Но темнота уже заметно помякла, поникла, с неба разливался рассвет.
Теперь, когда огонь опал и лишь понизу подбирал оставшееся дерево, сильнее
запахло гарью и понесло сажными лохмотьями. Курились на траве и дороге
отлетевшие головешки. Деловито, без страсти и буйства, оттянувшись на
сторону, горел амбар. При набирающемся утреннем свете светлел и огонь.
Люди стали расходиться. Они уходили, неуверенно, боязливо осматриваясь
кругом: вот и нарушился порядок Матеры, с одного края деревня оголилась, и
теперь этот край беззащитен. Верно, отсюда и пойдет огонь дальше, ничем,
никаким миром от него не спастись...
Об этом и говорила Дарья Катерине, успокаивая и уводя ее с пожарища. У
всех будет то же самое, никто не минует этой судьбы. Катерине она выпала
первой - легче будет потом: не страдать, не мучиться в ожидании своего огня
и, дождавшись, не смотреть на него, обжигая сердце. Она свой черед прошла.
И верно, огнем изба горит недолго, два-три часа, но многие еще дни
курится, не остывая, избище и остро пахнет горелым, но не выгоревшим до
конца, ничем не убиваемым жилым духом.

Хозяин в эту ночь рано вышел на пост, загодя выбранный на ближнем
бугре, откуда было удобно и безопасно наблюдать пожар. И он видел все от
начала до конца. Он видел отблеск первой спички, особую, ненуждовую вспышку
которой сразу выделила и почувствовала изба: она натянулась и, с болью
скрипнув, осела. Хозяин подбежал к ней, прижался на мгновение в последний
раз к ее сухому замершему дереву, чтобы показать, что он здесь и будет здесь
до конца, и тут же вернулся обратно.
Он видел, как замерцала изнутри изба, сначала прерывистым, слабым
сиянием, которое все набиралось и набиралось, пока окна не залило сплошь
играющей краской. Хозяин смотрел, и сквозь стены видя то, что творится
внутри. Огонь долго прихватывался за плотный и гладкий, веками вышорканный
пол и никак не мог зацепиться за него, соскальзывал и смазывался - и вдруг,
углядев, ринулся на тонкую дощатую заборку и легко выскочил по ней наверх.
Затрещали, накаляясь, стены, и то ли от жара, то ли от постороннего
вмешательства мягко хлопнуло, как пролилось, стекло в выходящем на Ангару
окне. Оттуда, будто поддувалом, плеснуло свежим воздухом, и огонь, свободно
вздохнув, загудел и пошел гулять по всей избе, подбирая любую горящую мелочь
и продолжая накалять потолок и стены.
Хозяин видел, как бежали люди, как метался на виду у первых прибежавших
Петруха, размахивая руками и показывая ими на объятую пламенем избу. Вся
жизнь, какая была в дереве, к этому времени сварилась, и оно горело без
страдания. Пламя выбилось наружу и навалилось на постройку с обеих сторон.
Высоким заревом вспыхнула крыша, свет достал и до Хозяина, которому пришлось
ползком выбираться в темноту.
И пока изба горела в рост, Хозяин смотрел на деревню. В свете этого
щедрого пожарища он хорошо видел блеклые покуда, как нарисованные, огоньки
над живыми еще избами - только он мог их видеть и видел, отмечая, в какой
очередности возьмет их огонь. И он видел возле них чужих людей - их было
много. Подняв глаза еще выше, Хозяин увидел дымы над материнскими лесами, и
дымы эти без ветра долго носило прощальными кругами по острову.
Горела Подмога...
Он видел дым над кладбищем, тот самый, который старухи не дали
добыть...
Он видел, подобрав опять глаза к Петрухиной избе, как завтра придет
сюда Катерина и будет ходить тут до ночи, что-то отыскивая, что-то вороша в
горячей золе и в памяти, как придет она послезавтра, и после... и после...
Но он видел и дальше...


9

Павел приезжал все реже, а приезжая, не задерживался, наскоро
поправлялся с делами и обратно. Эти беспрестанные поездки туда-сюда
изматывали его, он поднимался с берега усталый и молчаливый, он и вообще-то
не был из породы говорунов, а теперь и вовсе присушил язык. В колхозе Павел
работал бригадиром, потом завгаром, с делом справлялся, а какое место
определят ему в совхозе, он еще толком не знал, да и никто, похоже, этого не
знал. Одна из нелегких задач, терзавших новое начальство,- куда растолкать
многочисленное прежнее колхозное чинство, людей из среднего и высшего
звеньев, познавших хоть маленькую, да власть, с которой не вдруг слазь,
научившихся командовать и разучившихся, само собой, работать под командой.
Павел готов был идти куда угодно, он на себя много не ставил, но он видел,
как снуют, оглядываясь друг на друга, охочие до должностей люди, с какой
растерянностью и ужимками разговаривают они с большими и маленькими, не
ведая, куда, к тем или другим, их занесет. Павла покуда поставили на ремонт
техники, назначив бригадиром, и сначала он был один, но скоро рядом с ним
появился второй бригадир, а теперь еще наклевывался третий. Это значит -
спросить будет не с кого, а спрашивать есть за что: техника, и старая и
новая, без дорог и забот ломалась, запчастей, как всегда, не хватало, а
приказчиков успело развестись вдоволь, причем за приказом часто гнался
отказ, за отказом переуказ. То же самое получалось у них, у бригадиров, с
рабочими - те не знали, кого слушать. Не работа, а нервотрепка. И лучшего
нельзя было ждать, пока совхоз полностью не вытащит из Ангары ноги, не
подберет весь народ и все хозяйство и не определится, не устроится новая
жизнь.
Когда Катерина перебралась к Дарье, стало поспокойней и Павлу: вместе
старухам будет все-таки поспособней, полегче, и он мог меньше тревожиться о
матери. Катерина и по хозяйству поможет, тоже еще шевелится, и побормочет не
поперек разговора. Павел, правда, и сам просился на последние месяцы, на
сенокос и уборку, сюда, в Матеру, чтобы по-свойски и по-хозяйски подчистить
и отпустить под воду остров,- ему отвечали с обычной дальнозоркой
туманностью: "Там видно будет", и он не особенно надеялся, что с ним
согласятся. Но он, верно, не очень и настаивал, боясь, что после уборки
хлеба его же заставят заодно проводить еще и другую уборку - сжигать
постройки. Кто-то должен потом будет браться и за такую работу, но Павел и
представить не мог, как бы он стал командовать пожогом родной деревни. И
двадцать, и тридцать, и пятьдесят лет спустя люди будут вспоминать: "А-а,
Павел Пинигин, который Матеру спалил..." Такой памяти он не заслужил.
Приезжая в Матеру, он всякий раз поражался тому, с какой готовностью
смыкается вслед за ним время: будто не было никакого нового поселка, откуда
он только что приплыл, будто никуда он из Матеры не отлучался. Поселок этот
стоит там, на том берегу, но к нему, к Павлу, никакого отношения не имеет. К
кому-то имеет, а к нему нет. Он там бывал, видывал его - хороший поселок, но
мало ли их, хороших поселков, на белом свете? Дом у него здесь, а дома, как
известно, лучше. Вот что решительно выстраивалось перед Павлом, едва он
поднимался на яр и открывалась перед ним родная деревня со всем тем, что
знал и видел он с самого детства. Приплыл - и невидимая дверка за спиной
захлопывалась, память услужливо подсказывала только то, что относилось к
тутошней жизни, заслоняя и отдаляя все последние перемены.
А что перемены? Их не изменить и не переменить... И никуда от них не
деться. Ни от него, ни от кого другого это не зависит. Надо - значит, надо,
но в этом "надо" он понимал только одну половину, понимал, что надо
переезжать с Матеры, но не понимал, почему надо переезжать в этот поселок,
сработанный хоть и богато, красиво, домик к домику, линейка к линейке, да
поставленный так не по-людски и несуразно, что только руками развести. И
когда, собираясь вместе, маракуя, что к чему, старались догадаться мужики,
зачем, по какой такой причине надо было относить его за пять верст от берега
моря, которое разольется здесь, и заносить в глину да камни, на северный
склон сопки, ни одна, даже самая веселая отгадка в голову не лезла.
Поставили - и хоть лопни! Будто, как в старых сказках, пустили наугад
стрелу, и куда ветер ее занес, туда и пошли. Объяснение простое: не для себя
строили, смотрели только, как легче построить, и меньше всего думали, удобно
ли будет жить. Считалось, когда привязывали этот новый поселок, что есть в
комиссии свой человек, который постоит за интересы жителей,- директор
совхоза, но этот "свой" со стороны явился и куда-то на сторону тут же и
провалился, едва успев поставить согласную подпись. Он бы так же спокойно
поставил ее и под тем, чтобы строиться под землей. Рассказывают, что даже
начальник ГЭСстроя, ставившего новые поселки, приехав и посмотрев, что это
за град заложен, будто бы выматерился и признал, что, будь его воля, он ни
за чем бы не постоял, а перенес поселок куда следует. Но нет, дело уже было
сделано, деньги угроханы, и деньги немалые, изменить что-то стало
невозможно. Жизнь, на то она и жизнь, чтоб продолжаться, она все перенесет и
примется везде, хоть и на голом камне и в зыбкой трясине, а понадобится
если, то и под водой, но зачем же без нужды испытывать ее таким образом и
создавать для людей никому не нужные трудности, зачем, заботясь о маленьких
удобствах, создавать большие неудобства? Вот о чем думал и что пытался
понять Павел. И не мог понять. А поэтому и не мог полностью принять этот
новый поселок, хоть и знал, что жить в нем так или иначе придется и что
жизнь в конце концов там наладится.
Надо - значит, надо, но, вспоминая, какая будет затоплена земля, самая
лучшая, веками ухоженная и удобренная дедами и прадедами и вскормившая не
одно поколение, недоверчиво и тревожно замирало сердце: а не слишком ли
дорогая цена? Не переплатить бы? Не больно терять это только тем, кто тут не
жил, не работал, не поливал своим потом каждую борозду. Вот оно - гектар
новой пашни разодрать стоит тысячу рублей; на него, на этот золотой гектар,
посеяли нынче пшеничку, а она даже не взошла. Сверху земля черная, а подняли
ее - она красная, впору кирпичный завод ставить. Пришлось пересевать
люцерной по пословице "с паршивой овцы хоть шерсти клок", и неизвестно еще,
уродится ли люцерна. Кто знает, сколько надо времени, чтоб приспособить эту
дикую и бедную лесную землицу под хлеб, заставить ее делать то, что ей не
надо. А со старой пашни, помнится, в былые времена и сами кормились, и на
север, на восток многие тысячи пудов везли. Знаменитая была пашня!
"Нет, старею, видно,- ставил себя Павел на место.- Старею, если не могу
понять. Молодые вон понимают. Им и в голову не приходит сомневаться. Как
делают - так и надо. Построили поселок тут - тут ему и следует стоять, это
его единственное возможное место. Все, что ни происходит,- к лучшему, к
тому, чтобы жить было интересней и счастливей. Ну и живи: не оглядывайся, не
задумывайся. Хлеб не родит земля - привезут тебе хлеб, готовенький, смолотый
- испеченный, в белых, черных и серых булках, ешь от пуза! Молока не станет
от собственной коровы - привезут и молоко, чтоб не возиться тебе с этой
коровой, не хвостаться по кустам, собирая сенцо. И картошку, и редьку,
луковку - все привезут... А где возьмут - не твоя забота. У нас поселок
городского типа - вот и будет в нем как в городе, ничуть не хуже. Деньги за
разодранную пашню, за то, что будешь сеять-пересевать ее, ты получишь, на
деньги эти, что потребуется, купишь. Вот какой выстеклили магазин -
любо-дорого смотреть. Рядом стеклят другой, там на очереди третий... А плохо
станет здесь - уедешь в другое место, где хорошо, дорога никуда не заказана.
Старею,- признавал он.- Постарел уж - чего там! Считаю, что мать по
недомыслию хватается за старое, а далеко ли и сам ушел от нее? Неужели и мое
время вышло? Мать живет в одной уверенности, молодые в другой, а тут и
уверенности никакой нету. Ни туда, ни сюда, меж теми и другими. Возраст, что
ли, такой? Не успеешь разгадать одну загадку, наваливается вторая, еще
похитрей. Но мать-то свой век отжила, а тебе еще жить и работать. Не
понимаю, что ли, что новое на пустом месте не построишь и из ничего не
возьмешь, что ради него приходится попускаться чем-то и дорогим, привычным,
вкладывать немаленькие труды? Прекрасно понимаю. И понимаю, что без техники,
без самой большой техники ничего нынче не сделать и никуда не уехать. Каждый
это понимает, но как понять, как признать то, что сотворили с поселком?
Зачем потребовали от людей, кому жить тут, напрасных трудов? Сколько,
выгадывая на один день, потеряли наперед - и почему бы это не подсчитать
заранее? Можно, конечно, и не задаваться этими вопросами, а жить, как
живется, и плыть, как плывется, да ведь на том замешен: знать, что почем и
что для чего, самому докапываться до истины. На то ты и человек".
А возвращался в поселок, заходил в свой дворик, к которому
волей-неволей успел прилипнуть, и смирялась душа: жить можно. Непривычно,
неудобно, чувствуешь себя квартирантом, да оно квартирант и есть, потому что
дом не твой и хозяином-барином себя в нем не поведешь, зато и являешься на
готовенькое: дрова не рубить, печку не топить... Воду, верно, носить еще
приходится, но обещают и воду на дом. Что и говорить - жизнь настала
облегченная. Пришел с работы, умылся и можешь полеживать, в потолок
поплевывать, никаких забот, никаких переживаний... Только при этой
облегченности и себя чувствуешь как-то не во весь свой вес, без твердости и
надежности, будто любому дурному ветру ничего не стоит подхватить тебя и
сорвать,- ищи потом, где ты есть; какая-то противная неуверенность
исподтишка точит и точит: ты это или не ты? А если ты, как ты здесь
оказался?
Ничего, привыкнет и к этому...
Павел удивлялся, глядя на Соню, на жену свою: она как вошла в дом - в
квартиру теперь надо говорить, не в дом,- как вошла, ахнула, увидев
сверкающую игрушку - электроплиту, цветочки-лепесточки на стенах, которые и
белить, оказывается, не надо, шкафчики, вделанные внутрь, да еще ванную с
кафелем, а в ней сидяк, пока, правда, без воды, бездействующий, да еще
зелененькую и веселенькую, с одной стороны полностью застекленную веранду -
будто тут всегда и была. В день освоилась, сбегала к соседям - как у них,
взялась распоряжаться, что куда ставить, что не стыдно из имеющейся
мебелишки привезти и что придется покупать, раскинула, где можно вырыть
подвал и как расширить кладовку, носилась разгоряченная, суматошная,
предовольная и готова была, кажется, приковать себя к этой квартире. А ведь
тоже деревенская баба, с князьями да дворянами не возжалась, красивой жизни
не нюхала, но вот поди ж ты - распушилась, откуда что и взялось? Как жареный
петух в одно место клюнул. Для бабы и верно заманка: красиво, чисто, не
носиться как угорелой со двора в кухню и обратно, все здесь, все под руками.
У Сони к тому же две сестры в Иркутске: одна, выйдя замуж за человека
расторопного и удачливого, работающего по снабженческой части, жила как
барыня, в квартире своей чего только не имела, и Соня немало ей завидовала.
Приезжая из города, когда удавалось туда вырваться, недобро смотрела на
ухваты да чугунки, а однажды попробовала сманить в Иркутск и Павла. Ей там
нагородили с три короба, как хорошо да ладно, культурно да уважительно,
свояк по снабженческой части посулил пристроить куда-то и его, Павла,- она и
растаяла, поддалась, полетела чуть ли не укладываться. Павел тоже едва не
дрогнул, потому как раз пошли слухи о затоплении и переселяться куда-то все
равно предстояло, но сдержался. В городе тем хорошо, кому город хорош, а
кого матушка-деревня взрастила да до старости довела - сиди уж, не рыпайся.
А вышло, что и ехать в город ни к чему, город сам сюда пожаловал. Теперь и
Соня могла успокоиться, а то нет-нет да попрекала мужика. Из грязи вылезли,
в князи пошли...
Потихоньку да помаленьку жизнь притрется, человек приспособится, иначе
не бывает. Нарежут потом где-нибудь на остатках старых полей землицу под
картошку - все не завезешь, как ни старайся, спохватятся, что и без коровы
трудновато, на общественное стадо надейся, а свою коровку держи - и, как
великий дар, дадут позволенье: держи, кому надо, городи, коси, пурхайся с
темна до темна, если нравится. А верно, понравится уже далеко не всем, уже
другую привычку народ возьмет.
Им легче, Соне и сейчас ничего больше не надо, он приспособится, но
Павел хорошо понимал, что матери здесь не привыкнуть. Ни в какую. Для нее
это чужой рай. Привезут ее - забьется в закуток и не вылезет, пока
окончательно не засохнет. Ей эти перемены не по силам. И, будто не собираясь
никуда, она почти и не расспрашивала его, что там да как, а когда он
проговаривался о чем-то сам, и ахала, и всплескивала руками, но как над
далекой и посторонней чудовиной, никакого отношения к ней не имеющей. Для
нее этот новый поселок был не ближе и не родней, чем какая-нибудь Америка,
где люди, говорят, чтобы не маять ноги, ходят на головах. Наблюдая за
матерью, Павел все больше убеждался, что, рассуждая о переезде, себя она
нигде, кроме Матеры, не видит и не представляет, и боялся того дня, когда
придется все-таки ее с Матеры увозить.


10

Петруха у Катерины, как и следовало ожидать, на другой же день после
пожара убрался и вот уже неделю не давал о себе знать. И корки хлеба матери
не оставил, Катерина жила на Дарьиных чаях. Последняя мучонка в кладовке
сгорела. Ничего вроде в доме не было, а стала разбираться после огня - то
сгорело, это сгорело... Больше всего убивалась Катерина по самовару; она,
переходя к Дарье, не думала, конечно, о пожаре и оставила самовар до другого
дня - после разгребла в золе только оплавленный медный слиток. Петруха
гармонь свою безголосую не забыл, вынес, а заслуженный, вспоивший,
вскормивший его самовар кинул. Без него и вовсе осиротела Катерина.
Она все еще не теряла надежду, что Петруха остепенится, устроится на
работу и возьмет ее к себе. И о самоваре она вздыхала, представляя, что дом
у них будет, а самовара в дому не будет, теперь их не делают, нигде не
возьмешь. Стол без самоварного возглавия - это уже и не стол, а так...
кормушка, как у птиц и зверей, ни приятности, ни чинности. Из веку почитали
в доме трех хозяев - самого, кто главный в семье, русскую печь и самовар. К
ним подлаживались, их уважали, без них, как правило, не раскрывали белого
дня, с их наказа и почина делались все остальные дела. Теперь одним разом не
стало у Катерины ни дома, ни самовара, ни русской печи (она, печь-то, не
сгорела, потрескавшаяся и раскрытая, торчала на пепелище, как памятник - да
белый свет, что ли, ею обогревать?). Хозяина у Катерины после отца не было
никакого.
У Дарьи, у той в голове не укладывалось, как можно было без времени
сжечь свою избу, она снова и снова принималась костерить Петруху, требуя
ответа: как, как на такое рука поднялась? Катерина, затаившись,
отмалчивалась, виновато убирая глаза, будто срамили ее, и, когда Дарья
подступала вплотную и надо было что-то отвечать, торопливо отговаривалась:
- Беспутный, дак че...
И не было в этих коротких словах ни злости, ни обиды на сына,
оставившего ее без крова и хлеба,- один охранный, всепрощающий смысл: мол,
такой он у меня уродился, что с него взять?!
- Вот, вот,- распаляясь, тыкала в нее пальцем Дарья.- Всюю жисть ты
так. Всюю жисть поблажки давала, исповадила донельзя. Так тебе тепери и
надо. Так и надо, так тебе и надо. Он живую избу спалил, он и тебя живьем в
землю зароет. Не в землю,- с досадой спохватилась она,- в воду он тебя, в
воду, чтоб не хоронить. А ты же сама будешь просить, чтоб он тебе камень
поболе привязал на шею... чтоб не всплыть тебе.
- А он может,- вздыхала Катерина.- Беспутный, дак че...
- Вот и поговори с ей,- всплескивала Дарья руками.- Я ей про дело, она
- про козу белу... Ну и захвати тебя с Петрухой вместе! - вот дал господь
кормильца...
Катерина замуж не выходила, Петруху она прижила от своего же,
материнского, мужика Алеши Звонникова, теперь давно уже неживого, убитого на
войне. Катерина была много моложе его; когда они схлестнулись, у него уже
бегало четверо по лавкам, но так прищемил он ей сердце, что ни за кого она
не пошла, хоть охотников в молодые годы находилось вдоволь. Алеша Звонников
тоже был порядочный баламут, и Петруха взял от него по этой части немало, но
он и до работы был охочий мужик и имел же что-то особенное, если смирилась с
Катериной его родная баба и если сама Катерина, ни на что не надеясь, вся
светилась и обмирала от радости, когда в ночь-полночь подворачивал к ней
чужой мужик. Она и сейчас, вспоминая о нем, менялась в лице и оживала, как
от вина, глаза ее раскрывались и счастливо уставлялись туда, в дни и ночи
сорокалетней давности, и то, что видела она там, еще теперь согревало ее. И
говорила она об Алеше, как о своем, и в Матере она имела на это право,
потому что Алешина семья после войны съехала с острова.
Связь между Катериной и Алешей скрыть было невозможно, в деревне знали
о ней все. Потом, когда родился Петруха, Алеша и вовсе перестал таиться и
открыто взял на себя заботу о новой своей семье, среди бела дня на глазах у
народа привозил Катерине дрова и сено, поднимал завалившееся прясло. Так, на
две семьи, и жил года три или четыре, пока не свалилась война, и в Матере к
этому скоро привыкли и перестали судачить. Об Алеше особенно и не посудачишь
- всякие пересуды от него отскакивали как от стенки горох. Он и сам кого
хошь мог остыдить и просмеять, с ним не всякий решался схватываться. "А я
таковский,- любил он прихвастнуть,- меня не перетакуешь". И десять, и
пятнадцать лет спустя после войны про задиристых, ухлестистых парней и
мужиков в деревне говорили: "Ну ишо один Алеша Звонников объявился".
Вот эту легкость, разговорную тароватость Петруха с избытком перенял у
незаконного своего отца. Но если у того она была не на пустом месте - за
делом Алеша лясы не точил, знал прежде дело, а уж потом все остальное,- то у
Петрухи вышло наоборот. Работник он был аховый: за что ни возьмется - все
через пень-колоду, ни в чем толку. Там, где надо руками шевелить, он их
закладывал за спину. где надо смекалку показать - только гоношился,
раскидывал так и этак, а получалось никак. Послали от колхоза на курсы
трактористов, полгода проучился, дали ему, как доброму, новенький "Беларусь"
на больших колесах - он этими колесами половину заборов по деревне
перекрушил, гоняясь за кошками да собаками, у себя в ограде и на скотном
дворе за неделю оставил ровное поле. Как выпьет - так за руль, и пошел
кружить, только щепки во все стороны. Катерина выскочит: "Ты че творишь,
Петруха? Опомнись - че ты творишь, куда ездишь?! Тут для того, че ли, место
сроблено, чтоб ты его давил?" Он отмахнется: "Ниче ты, старая, не понимаешь.
Так полагается. Такая разнарядка на севодни" - и дальше, а Катерина и
отойдет в раздумье: кто его знает, может, и верно, полагается, чтоб научить
трактор ровно ходить по полю, не выскакивать из борозды.
Отобрали у Петрухи от греха подальше трактор, ссадили на землю, а он к
той поре и вовсе избаловался, ничего не хотел делать: туркали с места на
место, с работы на работу, и нигде от него проку, всюду старались от Петрухи
поскорей отбояриться и не скрывали этого даже перед ним - он лишь
похохатывал, слушая, что о нем говорят, подначивая говорить посильней,
пооткровенней, словно это доставляло ему какое-то удовольствие. Ничем
Петруху пронять было нельзя. И когда переливали колхоз в совхоз - колхоз,
умирая, мог быть доволен: наконец-то он избавился от этого работничка.
Под сорок человеку, а все продуриться не хочет, все как мальчишка: ни
семьи (два раза каким-то чудом привозил из-за реки баб, но та и другая на
первом же месяце летом улетывали от него через Ангару), ни рук, способных к
работе, ни головы, способной к жизни. Все трын-трава. Лишь бы прожить
сегодняшний день, а что будет завтра - это его не касается, короткие
разудалые мысли до этого не достают. Подписался поначалу на совхоз и
отказался, собираясь в город, потом вдруг, как муха укусила, заговорил об
охотничьей артели, хотя из ружья за всю свою жизнь стрелял только по
бутылкам, да и то мимо. А в последнее время стал сниться ему север с
большими рублями... Но до севера только доехать надо терпение иметь, а у
Петрухи его не водилось ни капли.
Вот и посудите теперь, каково быть матерью такого человека. Боялась
Катерина: чья душа во грехе, та и в ответе, поэтому вину за Петрухино
сумасходство перекладывала на себя. Она говорила:
- Дак ежли он такой и есть - че с им самдели? Голову на плаху?
- А какой он у тебя будет, когда ты распустила его до последней
степени? - подхватывала Дарья.- Он избу сжег, ты ему слово сказала?
- Сама говорела: так и этак бы сожгли...
- Да не своей же рукой! Как она у его не отсохла, что спичку чиркала?!
Это надо камень заместо сердца держать, он в ей родился, в ей рос, и он же
ее поперед всех спалил! Ну!
- Он, может, самдели незначай.
- Вот христовенькая, вот христовенькая! - приходила Дарья в
восхищение.- Ишо бы - конешно, незначай. Он тебе сам ее срубил, богачество
нажил - золотые руки у твово Петрухи. Пошто бы нарочно он сжигать ее стал -
эва че придумали про мужика. Незначай, незначай...
Катерина умолкала.
- А как такие люди получаются? - пыталась она понять - не в первый раз
пыталась понять и знала уже, что не поймет, и все-таки спрашивала, надеясь
на недолгое облегчение и прощение себе, когда и вместе с Дарьей не сумеют
они ни в чем разобраться.- Он с малолетства беспутный. Ты говоришь: я
исповадила. А че я исповадила? Никакой сильно повады не было. Я с им и
добром, и по-всякому - дак ежли он уродился такой. Он маленький был, ниче не
хотел понимать. Глаза заворотит - и хошь говори ты ему, хошь кол на голове
теши. Много ты с ребятами возилась?
- Когда мне с имя было возиться? С темна до темна в беготне.
- А все люди. Ни один не свихнулся. Мне его баловать тоже... не до
баловства было. В запустенье, правда что, не ходил. Старалася. Я погляжу на
Клавкиных ребятишек... лучше самдели с мачехой жить. Родная она мать, да не
своим деткам. Ни уходу, ни привету - на подзатыльниках да на кусках, бедные.
А какие славные ребятишки, ласковые, послушные... С чего, с каких дрожжей,
ежели она только и знает, что собачиться? Она, че ли, воспитала?
- Н-ну,- хмыкнула Дарья, полностью отказывая в этом Клавке.
Речь шла о Клавке Стригуновой.
- Дак че тогды? Одного кажин день лупцуют - человек выходит. Другого
никакая лупцовка не берет - был разбойник и вырос разбойник. Одного нежат -
на пользу, другого - на вред. Это как? В ком че есть, то и будет? И хошь
руки ты об его обломай, хошь испечалься об ем - он свое возьмет. Никакой
правью не поправить. Так, че ли? Ты говоришь: я не спрашиваю с его. Царица
небесная! Я надсадилась спрашивать. А тепери самдели отступилась, вижу, что
без толку. Теперь какой есть, такой и есть. Вся злость вышла... жалость
одна, что он такой. Дак не на плаху же, самдели? Пущай как хочет. Ему жить.
- Дак ты тоже не из могилы это говоришь. Тебе тоже доживать как-то
надо.
- А-а, че будет,- отмахнулась Катерина.- Мы уж тепери так и так не
своим ходом живем. Тащит. Куды затащит, там и ладно.
- Что тащит... правда, что тащит,- согласилась Дарья.
- Потом оне же, Клавкины ребяты, вырастут,- подчищая разговор,
вернулась Катерина,- и будут ее на руках носить, что она для их доброго
слова не знала. Говорят: какой привет - такой ответ... а-а,- несогласным
стоном протянула она,- ниче не сходится. Кому как на роду написано. Мало, че
ли: другая мать дюжину их подымет и живет на старости с имя хуже, чем у
чужих. Чужие-то постесняются галиться. А свои, как право им такое дадено, до
того лютуют... злого ворога больше жалеют. За что? Помнишь старуху Аграфену?
- А не доживай до этакой старости,- вдруг ни с чего со злостью
вскинулась Дарья.- Знай свой срок,- и пригасила, опустила голос, понимая,
что не дано его человеку знать.- За грехи, ли че ли, за какие держит господь
боле, чем положено. Ой, страшные надо иметь грехи, чтоб так... Где их
набрать? Человек должен жить, покуль польза от его есть. Нету пользы -
слезай, приехали. Нашто его самого маять, других маять? Живые... им жить
надо, а не смерть в дому держать, горшки с-под ее таскать. Я потаскала,
знаю. Из-под меня скоро с-под самой хошь таскай, мигом от горшка до горшка
долетела, а помню. Свекровку свою помню, как я на ее смотрела. А то и
смотрела,- непонятно на что опять осердясь, продолжала она,- что думала:
"Когды тебя бог приберет? Надоела хужей горькой редьки". Это мы с ей ишо
хорошо жили, она покладистая была. А я была небрезгливая. А помню: до того
мне под конец тошно к ей подходить. Навроде все понимала, что она,
христовенькая, невиноватая, а все равно ниче с собой сделать не могла. Не
могу, и все, хошь из дому беги. И думаю: а ежели бы это мамка моя пластом
так лежала - я бы тоже ей смерти хотела? Сама отговариваюсь, а сама слышу,
издали голос идет: а тоже хотела бы. Пущай не так, и терпения давала бы
поболе, а в худые минуты тоже про себя, поди, срывалась бы. Это уж и не от
меня идет - от чего-то другого. Нет, Катерина, старость запускать нельзя.
Никому это не надо.
- Дак че - удавку, че ли, на шею? Дарья не стала отвечать.
- И хоронют оне нас, плачут... оне плачут не об нас, кого в гроб
кладут, а кого помнют... какие мы были,- говорила она.- И жалко нас...
потому что себя жалко. Оне видят, что состарются, нисколь не лучше нас
будут. А без нас оне скорей старются. Про себя оне нас раньше похоронили.
Вот тогда бы и убраться, скараулить тот миг. А мы все за жисть ловимся. Че
за ее ловиться - во вред только. Помоложе уберешься, тебя же лутше будут
помнить, и память об тебе останется покрасивей. Побольней останется память,
позаметней. А ежели в гроб тебя, как кащею, кладут - дак ить глядеть
страшно. Такая страхолюдина всю до-прежнюю память отшибет...
- А мы-то в чем виноватые?
- А в том и виноватые, что привычку к себе, как собачонку какую,
держим. Чтоб нас она оберегала, на других полаивала. Скажи в молодости,
какую ты себя опосле будешь терпеть - перекрестишься, не поверишь. Ниче уж
живого нету, все вывалилось, окостенело, ни зубов, ни рогов, ни холеры -
нет, милей тебя белый свет нее не видывал. Да нашто? Тебе господь жить дал,
чтоб ты дело сделала, ребят оставила - и в землю... чтоб земля не убывала.
Там тепери от тебя польза. А ты все тут хорохоришься, людям поперек.
Отстряпалась и уходи, не мешай. Дай другим свое дело спроворить, не отымай у
их время. У их его тоже в обрез.
- Куда так торопиться-то? - отказывалась Катерина.- Жить бегом и
помирать бегом? Другой раз, может, не живать будет?
- Оно и потеперь, может, не ты жила...
- А кто? Ты уж говори, да не заговаривайся. Кто за-место меня будет
жить?
- Может, кто другой. А тебя обманули, что ты. А ежели ты - пошто ты
тогда с Петрухой со своим не можешь сладить? Пошто не живешь как охота, а по
чужой указке ходишь? Пошто всю жисть маешься? Нет, Катерина, я про себя,
прости господи, не возьмусь сказать, что это я жила... Сильно много со мной
не сходится...
...Вдвоем и правда было легче и за хозяйственной управой, и за
разговорами. Дни стояли длинные, старухи успевали все и, устав, ложились
после обеда отдохнуть, но не засыпали, а разговаривали лежа. И разговаривали
поднявшись, в ожидании вечерней уборки, а потом и после нее - так и шло
время, так незаметно и соскальзывали с одной стороны на другую длинные
летние дни. На разговоры подходила Сима со своим неотвязным хвостом -
Колькой; заявлялся Богодул, кряхтя и поругиваясь, и тоже норовил вставить
слово; приходила глуховатая тунгуска с трубкой в зубах, которую она почти не
вынимала, а потому почти не говорила; приходили на чай и беседы другие, кто
еще оставался в Матере... Поминали старое, дивились новому, смыкали вместе
то и другое, жизнь и смерть... Никогда раньше так подолгу они не
разговаривали.
И мало осталось, что было ими не переговорено, и мало, несмотря на
большую жизнь, было что в ней понято.
А впереди, если смотреть на оставшиеся дни, становилось все просторней
и свободней. Впереди уже погуливал в пустоте ветер.

viperson.ru

Связанные публикации

3239
3302
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован